Андрей Лещинский - Причина смерти

Он лежал и мучился, ко всем делам добавилась новая неприятность — бешено захотелось бабу. Этого было не вынести, он хотел, потел, ворочался, дышал тяжело, но сделать ничего не мог — мастурбация в сумасшедшем доме превосходила его возможности ставить себя над обстоятельствами и уметь смеяться над собой. Длинный наверное бы справился.

Ему повезло. Ещё одному человеку захотелось бабу. Здоровый крепкий парень, по виду вроде деревенский, натуральный шизофреник, очень трудолюбивый, всегда готовый мыть пол, носить что-нибудь, помогать по-другому, но на глазах, болезненно, физически, то ли вопреки лечению, то ли из-за него, терявший остатки разума и способности управлять своим телом, на обратном пути от уборной схватил сестру и стал её обнимать, а, может, принял за кого-то другого. Боря вскочил, бросился на помощь, он готов был броситься куда угодно со своей кровати, потом, законно, бодрствуя, помогал делать уколы, укладывать, присматривать, истребил ещё полтора часа, был вынужден снова лечь и вдруг заснул, закончив ночь и бред своих желаний.

Доктор выходил из сумасшедшего дома незадолго до полудня следующего дня. Он неделю не мылся, не брился, выглядел, наверное, очень плохо, хотя это его не интересовало. Помыться и побриться и сменить одежду можно дома — в конце концов, он был здоров, был на свободе, у него в кармане было пятьсот рублей — двести он оставил Гене, который скоро выходил, ещё деньги были дома, ничего ужасного не произошло. Он вышел из запоя, о дурдоме никто не узнает, с таким диагнозом, как у него, не ставят на учёт.

Его волновал, на самом деле, один вопрос: являются ли мысли, набившиеся в голову за эти дни, решениями? Проще выражаясь: действительно ли он бросит пить? Он очень хотел, но не был уверен, не знал: обо что опереться, за какую незыблемую конструкцию зацепить свои намерения? Пока что ничего не находилось, впереди ждало то самое, от чего он оказался здесь, детский налёт оптимизма уже начинал шелушиться и отваливаться под действием близившихся наружных явлений.

Наконец, он переступил порог, оказался во дворике за каменной стеной с проходной будкой — последними бастионами покидавшейся им безумной крепости. По бокам пространство было ограничено, сверху границ не было. Он почувствовал, как полузабытое им за эти краткие дни небо с размаху стукнуло по голове, но удар получился не снаружи, а как бы изнутри. Глаза от неожиданности закинулись вверх, он увидел серые, набухшие холодной водой, низкие облака, — а что ещё можно увидеть в Ленинграде осенью?

Ему не следовало поддаваться неосторожным импульсам. Голова закружилась, вместе с ней закружилось небо с облаками, оно вращалось всё быстрее и быстрее, это вращение, порождая центробежные силы, разорвало сплошной серый покров, устроив в середине круглую дыру, из которой на него глянул яркий и мутный свет, а по бокам которой слабевшим от бешености вращения зрением он увидел какие-то множественные шевелившиеся фигуры, уставившиеся на него с осторожным похотливым любопытством. Кружение наполнило голову болью, он ничего не мог поделать, не мог остановить, не мог спасти, не мог контролировать, но тело, уставшее и отвыкшее за эти дни от движения, пришло на помощь, ноги подогнулись, сделали несколько падающих шагов, и Боря плюхнулся на какую-то случайную деревянную скамейку, потеряв образы неба и сохранив головную боль и чувство тошноты.

Он серьёзно испугался этих видений. Смотреть сверху на него было совершенно некому, значит, это была галлюцинация. Хорошо, если причиной было головокружение от свободы и свежего воздуха, а если он и вправду безумен? Если он заблуждается, и сумасшедший дом отпускает его ненадолго, готовя ему постоянное место мучений и страхов? Он встал и, стараясь не шататься, боясь всем сердцем, что кто-нибудь заметит и снова запихает его в палату, вышел через проходную в узкий проезд на набережную Обводного канала между двумя ещё какими-то стенками.

Он почти не удивился, увидев здесь свою машину, свою пустую рыжую «тройку» со включённым двигателем и открытой водительской дверью, от которой медленно, спиной к нему, уходил невысокий лопоухий паренёк в кожаной куртке и джинсах.

Доктор, задыхаясь от отчаяния и бессмысленности бессильного сопротивления, сел за руль, увидел на торпеде записку со знакомым почерком Быка: «Теперь мы окончательно в расчёте», и замер, как некто, узнавший равный исход всех возможных путей.