Андрей Лещинский - Причина смерти

— Борис Эмилиевич! Мы с коллегой проконсультировались и согласились в том, что вашу выписку можно произвести завтра. Что вы на это скажете?

— Мне, как пациенту, трудно судить, но, кажется, что проведённый курс лечения позволяет мне покинуть клинику и перейти к более активной, самостоятельной жизни.

— Вы по-прежнему хотите вернуться в семью?

— Да, хочу. Моя жена — самая замечательная женщина на свете.

— Что вы скажете о вашей работе?

— Она прекрасна. Я жду не дождусь, когда смогу отдать ей все свои силы без остатка.

— В чём вы видите цель работы?

— В беззаветном служении великому советскому народу и светлому коммунистическому будущему.

— Как вы планируете строить отношения с коллективом?

— Вне коллектива нет жизни. Коллектив даёт человеку всё, доверяет ему, и я должен буду оправдать это великое доверие.

— Как вы относитесь к великим коммунистическим идеалам?

— Победа коммунизма неизбежна! Да здравствует КПСС!

Доктор отключился начисто от нудного разговора с примитивным течением и наперёд известным финалом. Правильно сказал когда-то, уже довольно давно, один его однокурсник: марксизм-ленинизм нельзя выучить, его можно только понять и им можно овладеть. За годы школы и института Боря вынужденно понял и овладел, поэтому не слушал вопросы, не осознавал собственные ответы, а нёс что-то верноподданническое на заданную тему, твёрдо зная, как в студенческие сессии, что кривая вывезет, и в зачётке будет пять. Он несли и несли эту ахинею, все были довольны, только вдруг Доктор почувствовал и понял, что это ещё не всё и что насчёт наперёд известного финала он ошибся. Чем дальше, тем яснее было, что Врач тревожится, что тревога становится всё сильнее, но что это не тревога от страха за своё добро, счастье и драгоценное пузо, а детская тревога школьного ябеды, подстроившего какую-то пакость и надувающегося от грядущей гордости и боязни, что сорвётся. Доктор понял, тоже напрягся, хоть сразу заболела голова, ждал. Наконец, беседа кончилась, всё было записано, история болезни стала похожа на журнал индивидуальных социалистических обязательств, можно было вставать. Врач шёл за Борей, говорил чего-то, пыжась от готовившегося фокуса, наконец открыл дверь, Доктор думал в последний раз попрощаться и выйти, но тут козлик взблекотнул от напора чувств и сказал:

— Заходите пожалуйста.

Из-за двери вышел Саша, они чуть не столкнулись, каждый удержал шаг и застрял на месте, глядя на переступавшего путь. Они замерли треугольником, две вершины которого были связаны встречными векторами взглядов, а третья, то есть Врач, сказала торжествующе, понимая силу и значение своих слов и надеясь на заслуженную премию:

— Ну что ж. А теперь выслушаем противоположную точку зрения.

Логично было бы сказать эти слова, глядя на Доктора, которому они, собственно говоря, и предназначались, но в дверях было тесновато, не до конца открывшее проём дверное полотно оттеснило Врача, и вышло так, что Саша и Доктор стояли, глядя друг на друга, а Врач, полувысунувшись навстречу Саше, выдал свой фокус прямо в его распахнувшиеся глаза и уши. Он отпрянул от удара, проход освободился, а фокус и вправду получился классный. Боря пришёл в такой восторг, что сделал три весёлых здоровых шага, повернулся назад, увидел обалдевшего Сашу, в глазах которого медленно растекалась муть испуга понимания грядущих неприятностей, Тамару, полуприкрытую дверным полотном и то ли не услышавшую и не понявшую, то ли слишком крепкую для пагубного воздействия таких мелочей, и сказал искренним дружелюбным тоном:

— Здравствуйте, ребята. Как я рад, что вы зашли.

Он задохнулся в конце этих слов от лёгкого спазма грудных мышц и бронхов, вызванного радостью и злостью, это слегка смазало впечатление, но, тем не менее, Врач услышал, должен был запомнить и, в случае чего, применить в нужном месте и в нужное время. Дальше он смотреть не стал, испугался сам подступившей ярости и удушья, помахал рукой, поворачиваясь к ним спиной, и быстро, склонившись к полу, устремился к уборной, что бесспорно можно было объяснить естественными и невинными причинами.

Потом он долго торчал в сортире у окошка, курил, иногда выглядывал в коридор. Пришёл Гена курить за компанию и посмеиваться, Доктор стал посылать его следить, потому что знал, что сил вынести разговоры и встречи с другом и супругой у него не найдётся. Они всё не уходили, ему надоел этот чёртов вонючий сортир, надоело курить одну сигарету за другой, а без курения он бы задохнулся, надоели лопоухие товарищи по несчастью, стоявшие на ближайшем безопасном расстоянии и ждавшие хабариков. Ему не хотелось о них заботиться, не хотелось думать о судьбе каждого окурка, кому дать, да как дать так, чтобы псих не дотронулся до его руки, а на пол бросить неудобно, ведь всё же люди. Страх встречи подступал всё сильнее к сердцу, он набухал, как злобный гнойный нарыв, Доктор чувствовал внутри вертикальный и упругий стержень этого нарыва, покалывавший предварительным приветом от приближавшейся боли горло и лёгкие, дым сигарет стал горьким и душным, он чуть не выбросил оставшиеся полпачки, чуть не стал топать ногами и орать, чуть не помчался в коридор махать руками и требовать, чтобы они ушли поскорее, с ужасом понимая, что какую бы толстую броню контроля он ни нарастил поверх мягкого зла внутри себя, всё равно под ней всегда будет жить маленький, несчастный и больной безумец, смирившийся с пожизненным заключением, но никогда не откажущийся выпрыгнуть на свободу, разорвать на куски все эти брони и нормальности и под хриплый выкрик: «за ноги хватай!» навсегда бросить остатки своего хозяина в первую палату под белую пелену в мглистой темноте.