Андрей Лещинский - Причина смерти

Врач повеселел, ему понравились слова Доктора, всё ложилось и складывалось, всё было написано на его морде козлючей — и не обидят, и спасибо скажут, и денег дадут, ах, здорово! Дальше всё пошло проще и легче.

— Какой вы видите свою жизнь после выписки? Чем в основном собираетесь заниматься?

— Работать. Я испытываю большое удовлетворение от своей профессиональной деятельности. Я очень устал за последнее время, теперь надеюсь на новый импульс и качественно иное отношение к работе. У меня почти готова кандидатская диссертация; Я запустил её, теперь в сжатые сроки надеюсь закончить. Кроме того, за последние месяцы я, не буду скрывать, несколько оторвался от коллектива, отошёл от общественной жизни. Теперь попрошу нагрузку, возможно в виде чтения лекций или на любом другом участке.

Ах, правда, как всё хорошо шло. Боря говорил, Врач записывал, история болезни росла и крепла. Поговорили ещё немного, потом вежливо встали и разошлись.

Он вышел в коридор, как на широкую свободу из тесной камеры. Напряжение исчезало, тихий шум, движение, сестра за столом, подходивший Геннадий — всё показалось светлым и весёлым. Они пошли покурить, стояли молча, Гена дымил, поплёвывал аккуратненько за батарею, улыбался, поглядывал на Борю, тот тоже курил, дым сигареты разгонял кровь, неизбежно растворившую в себе элементы безжалостной, трусливой и злобной атмосферы кабинета. Он пытался связать события, которые разваливались на куски, на осколки, вращались и разлетались. Он не ставил себя так высоко, чтобы верить в свою силу восстановить все порванные связи, но уж на то, что ему удастся осуществить это в отношении событий, относившихся к нему лично, надеялся и рассчитывал. Не зря говорят, что у психов осколочное мышление. Как кто свихнётся, так и начинается. Картины дробятся на осколки, пятнышки, точечки, стихи рвутся на отдельные строки, потом слова, потом звуки, музыка теряет строй и ладность, всё разбивается, разлетается, искусственные методы безумия синтетическими каплями наркотиков рвут мозги на половины, четверти и осьмушки, связи рвутся и лопаются, больно стегая по больным мыслям и ощущениям.

Боря понимал, что ему очень плохо сейчас, но что будет ещё хуже. Возвращалось напряжение; коридор, который развеселил его минуту назад, снова превратился в коридор сумасшедшего дома, ходили по нему алкоголики, наркоманы и натуральные, так сказать, психи; сестра кем была, тем и осталась, лучше и не думать. Геннадий тоже хорош — наркоман и бандит какой-то, а о себе Доктор ничего кроме «алкоголик» и «гнусь поганая» думать не хотел. Чтобы стало ещё хуже, он вспомнил первую ночь, собственно говоря, ночь с позавчера на вчера, то есть совсем недавнюю, но так ударившую, так впечатавшуюся в память, нервы и мысли, что её расположение во времени было совершенно неважным, он знал, что через двадцать лет она будет такой же, как сейчас.

Он курил тогда и ходил, накурился до того, что даже пить расхотелось, хотя, хоти не хоти, ничего тут и не было. Ходил и курил бы ещё, но тут стемнело, погасили свет и загнали по кроватям. Он лёг, заснул, проснулся в полной тишине и лёгкой тьме, размазанной свечением дверного проёма — в коридоре горел свет, а дверь никогда не закрывали. Он снова закрыл глаза, пытаясь не думать, задыхаясь немножко, надеясь на сон, — не тут-то было. У сумасшедших рвётся всё, сон в том числе. Он полежал, присел немного на кровати, она заскрипела, злобно напоминая о совершенной реальности происходившего, поглядел по бокам — везде кровати, укрытые белыми покрывалами, под ними больные; все спали, все налопались таблеток, всё было, как одна большая, а, может быть, бесконечная белая поверхность, смятая его больными мозгами и глазами, безбрежное белое пятно, среди которого торчал он, один единственный, белым бугорком, наполненным болезнью, кровью и страхами. Он думал встать, но побоялся, потом посидел, лёг, снова сел, решил сходить, стал спускать ноги, тут рядом пелена надулась, образуя новый бугорок, он замер, пелена прорвалась, обозначив человека, усевшегося на койке по-турецки, укутавшегося простынёй по шею, голову высунувшего, дрожавшего от холода или от ломки, смотревшего на Доктора и, наконец, сказавшего:

— Не ходите. Курить всё равно не пустят.

Это был тот, кого впоследствии безумный Полковник произвёл в Старшины. Он напугал Борю страшной худобой лица, бледными большими глазами, торчавшими остриями причёски и скрежетавшим голосом измученного болью человека, пытающегося говорить сквозь чей-то тяжёлый и угрожающий запрет. Доктор снова сел на кровати, тоже укутался простынёй, сказал: