Андрей Лещинский - Причина смерти

Врач звал его во второй раз. Он уже был в этом кабинете на третий день стационарного лечения, когда его неожиданно перевели из первой палаты в четвёртую, выдали пижаму по размеру, показали койку с хорошей тумбочкой рядом с Гениной кроватью. Радость была подарена ему внезапно, мало кого держали без штанов меньше пяти дней, и это была действительно радость. Поганый грязный коридор засверкал в его глазах неоновыми лампами, недоступные вчера диванчики и стульчики предлагали сесть и отдохнуть на свободное место или согнать кого-нибудь попроще, чего, впрочем, Доктор никогда не делал сам, но брезгливо пользовался, если сгоняли Полковник, Майор или Гена. Можно было гулять, ходить, общаться, да и общаться-то с ним многие хотели. Геннадий, улыбающийся, здоровый, бесшабашный и безжалостный не от злобы, а от простоты, осенял его своим авторитетом, деньги мерцали бледными переливами золота, алкоголь уходил из крови под давлением витаминных растворов, открывая глаза, звавшие подойти и поговорить с нормальным человеком.

Полковник подошёл, покряхтел как-то, стал разъяснять своё поведение в самом начале и обрадовался, когда Боря сказал, что понимает и не сердится. Они стояли тогда втроём у туалета и курили. Полковник врал про миллионы, Доктор тоже от радости свободы немного хвастался; Гена терпел болтовню, уважая Доктора, и курил, глядя в основном в пол, чтобы не поднимать лицо и не показывать силу презрения, которую даже Полковник легко прочёл бы в его чертах. Вдруг он немного дёрнулся, как кошка, когда она идёт, скажем, по городскому газону по неведомым делам, ибо, хоть кошки ходят и ходят по городу тысячами, а может быть и миллионами, год за годом и столетие за столетием, никто не знает, куда и зачем устремлено их движение, и когда она неожиданно останавливается, замерев на половине шага, немножко поднимает голову, начинает нюхать, дрожа усами, дрожь передаётся повисшей в воздухе лапке — сейчас что-то будет, то ли прыжок за пищей, то ли бегство от сильного, то ли драка с равным, то видно сквозь шерсть, кожу и кости многоветвистое кружение мыслей в её не слишком умной головушке.

Гена, поднимая голову, дёрнул хабарик, бросил его на пол, откуда он исчез сразу же — такими жирными хапцами в дурке не брезговали, и в напряжённой собранной позе стал смотреть вдоль по коридору в сторону открывшейся и закрывшейся входной двери отделения. Полковник ещё не заметил, хрипел, махал рукой, говорил о бриллиантах в ушах какой-то жившей в его больных мозгах голой женщины, Доктор не слушал, переводя луч взгляда туда, куда пристально и с уважительным удивлением смотрел Геннадий. Его взор скользнул по толпам психов, разом уставившихся туда же, на дверь, они любили смотреть на входивших и вносившихся, прошелестел по оттопыренным ушам и плоским затылкам, пересёкся с линией взгляда Геннадия, уткнулся в чёрное пятно, медленно двигавшееся в их сторону, и Доктор узнал тогдашнего сайгонского собеседника Быка.

Он был в чёрном, чёрными были джинсы, ботинки, носки, ремень вместе с пряжкой, рубаха, кожаная куртка, шарф и пластмассовые кварцевые часы. Он шёл, согнувшись, загребая длинными руками, в каждой из которых держал большую туго набитую полиэтиленовую сумку. Из одной из них торчала палка твёрдокопчёной колбасы, категорически запрещённой к вносу на отделение, из другой — два блока «Marlboro». Время было невпускное, торжественность входа подчёркивалась двумя гарпиями, стоявшими вроде как смирно у пропустившей Митрофана двери. На ходу он подрыгивал ногами, смотрел вперёд и вниз, походка была, как у многих глядевших на него больных, оттопыренные уши усиливали сходство, безумны были и глаза, но их лучи свирепо и неуклонно говорили о смерти, натянутой струной бешеного характера отделяя его от сопливых, слюнявых и слабовольных придурков.

Он медленно подошёл, сказал:

— Здорово.

Ясно было, что он обращается к Доктору и Геннадию, больше ни к кому. Ещё сказал:

— Отойдём поговорить.

Они отошли, сели на диванчик, с которого и от которого сбежали забоявшиеся психи. Митрофан продолжил:

— Тебе.

И дал пакеты Боре. Тот сказал:

— Спасибо.

Митрофан повернул голову в сторону Геннадия. Спросил:

— Смотришь?

— Я тебе сказал, запомни: обещал, значит, смотрю.

— Ты хорошо смотри. Сёстры, няньки понимают?

— Объясняю.

— Ты им, сучкам, объясни: они до конца смены сёстры. Дальше мы лечим.

— С врачом бы поговорить, такая б…дь гнилая.

— Сейчас поговорю. Ну, давайте, мужики. Геннадий, выполни, выходи, я запомнил.