Андрей Лещинский - Причина смерти

— Господа офицеры! — заорал Полковник, когда они подошли к столу.

Шесть стульев, ложек и тарелок ждали едоков. К двум подходили Доктор, или теперь Генерал, и Полковник, на третьем уже сидел очень молодой мужик, здоровый, крепкий, в интеллигентных очках, с безумными глазами и очень резкими чертами лица, такими резкими, что эти глубокие черты и складки, казалось, готовы были вгрызться ещё глубже и разодрать лицо на крупные кровавые куски, довершив дело, начатое заболеваниями и наркотиками. Полковник звал его Майором, такая у них была игра. Майор грозился скоро выйти и заработать много денег на фарцовках и торговле, но было не похоже на то, что выход близок. Ещё двое были тихими пожилыми мужичками, смирными и не грязными, по этим признакам Полковник произвёл их в лейтенанты и заполнил ими стулья, поскольку настоящих офицеров, готовых колобродить, орать и хвастать вместе с ним, он больше не нашёл. Эти трое встали, Майор охотно прыгнул, остальные от неизбежности, шестой уже стоял с поварёшкой у котла. Добрый Полковник звал его Старшиной, хотя какой уж там старшина, он и на солдатика рядового не тянул. Паренёк, лет тридцати, как и Боря, был худ, бледен до серости, молчалив и то ли задумчив, то ли не в себе. Ему б по слабости тела сидеть за одним столом с сопливыми и жадными, рьяными в еде и драчливо суетливыми психами, но повезло ему слегка, и генеральская протекция пристроила к хорошему месту.

Подошли, Боря сел, Полковник скомандовал, все сели тоже, и Старшина стал раскладывать что-то умеренно съедобное.

За соседним столом сидели пять унылых старичков, таких, что еле шевелятся и вот-вот перейдут в преддверие вечного покоя, в палату номер два, где на кроватях неподвижно лежат «овощи», чьи мыслительные и двигательные характеристики достаточно описаны этим словом. Они слегка клевали, не желая ничего, после их еды котёл почти не пустел, шестая тарелка стояла рядом с пустым стулом и ждала того, кто смог собрать за одним столом малоежек, кому было наплевать на их текущие слюни, мерзкие запахи, гнилые глаза и струпья на коже, кто хотел есть, кто был силён, бесстрашен и весел. Рядом с этой тарелкой Боря положил бутерброд с ветчиной и апельсин из кулёчка, с которым пришёл в столовую. Это было жестоко, глаза голодных облизывали куски еды, слюни текли, губы хрюкали, но страх держал их, они знали, даже самые безумные, точно знали, что будет, если тронешь, а Боря мрачно, издеваясь над собой, веселился, глядя на эти мучения и на подходившего к своему месту парня, который, так же весело улыбаясь, подходил к нему несколько дней назад в тот ужасный первый день.

Его донесли тогда, бросили на кровать и сразу привязали к ней за руки и за ноги длинными тряпками. Поорали, покричали, потопали и ушли, оставив Борю в большой многокроватной палате, заселённой вялыми людьми в белых одеждах, медленно ворочавшихся и переваливавшихся на койках, еле-еле сползавших с них и уготовлявшихся двигаться куда-то, возобновив движения, прерванные только что воплями надзирательных гарпий, загнавших их на кровати и заставивших лечь. Идти им было особенно некуда, из этой палаты разрешали гулять только в уборную, даже по коридору было нельзя. Боря, в общем, знал порядки, сейчас лежал в отчаянии и боли и мрачно развлекал себя догадками о собственном диагнозе и готовившемся лечении. Он знал, что такое аминазин и галоперидол, и страх начинал крутить и мучить даже сильнее, чем колюче-проволочные руки синдрома алкогольной абстиненции.

Этот парень зашёл в палату, свободно размахивая руками, хитро и незло улыбаясь, пижама сидела на нём как-то неплохо, рукава были закатаны. Боря увидел белые поперечные шрамы, но увидел и сильные объёмные мышцы. Парень курил, не скрываясь, его приход всполошил больных, и они полезли опять на кровати. Он подошёл к Боре и спросил:

— Ну ты чего?

Он сам не знал, зачем подошёл; если бы мог размышлять, решил бы, что от любопытства, в дурке вообще скучно. Тогда Боря тоже посчитал любопытство и скуку причинами, потом через несколько лет решил всё же, что парень этот, Геной его звали, как бабочка огоньком, привлёкся золотым свечением, исходившим от Доктора. Мотыльки лёгкие, и он был лёгким, сумел отдаться притяжению света, а Полковник со свирепой чернотой не понял, не почуял, не пришёл, сидел тогда, отдыхиваясь от трудов, и громко врал о том, как дрался и лягался Доктор.

— Да всё уже, нормально.

— Курить хочешь?

— Угостишь?

Гена отвязал правую руку, дальше не стал, сказал, что скоро придут ставить капельницу, надо быть привязанным. Ещё слова, ещё чего-то, золотой огонь пробивал белые ткани одежд, дрожал заманчивым невидимым цветком, но свет его едва мерцал и пропадал в вязкой тьме безумия и боли. Геннадий чуял, сел на край кровати, смотрел на Борю, улыбался, дал вторую сигарету, спрашивал о чём-то, но вот-вот ему могло надоесть, могли позвать, отвлечь, а что там в капельнице может быть, подумать страшно. Другой надежды нет, его приход не может быть случаен, Доктор сказал: