Андрей Лещинский - Причина смерти

— Саша, зайди.

Сказал ему тихо, как бы заговорщицки, будто просил об услуге:

— На бабки.

Тот принял тон и ответил отрывисто, понимающе и тайно:

— Ага, давай. Я их спрячу.

Они вышли в прихожую. Врач говорил, обращаясь к Тамаре:

— Я вам обещаю, что мы устроим ему отдельную палату. Можно прикрепить медсестру. Вообще, условия там очень хорошие. Вы готовы? — спросил он Борю.

— Да, — еле сказал тот, боясь, что сейчас упадёт от слабости и судорог в голове.

Саша взял его под руку, пошли вниз, пачка денег в трусах шевелилась и шуршала, мешала нормальным шагам, Боре всё было всё равно, только вдруг, ни к селу ни к городу, он вспомнил дурацкий анекдот:

— У девушки молодой человек в кинотеатре украл деньги. «А где вы их хранили?» — спрашивают. «В трусах». «И что же? Мужчина полез к вам в трусы, а вы никак не реагировали?» «Так я же думала, он с благородными намерениями».

До места назначения Доктор ехал в Сашиной машине, такая ему была поблажка неизвестно за что, а, может быть, Саша думал, что Доктор может очухаться по дороге, купить врача, санитара и водилу и суметь уйти со старательно подготовленной дороги, с той дороги, которая должна была привести к счастливому концу и исполнению желаний.

Существуют мысли настолько очевидные, что, несмотря на их общераспространённость, все, желающие и имеющие права отнести себя к подавляющему количеством и достоинством большинству, которое обычно называется нормальным — не в смысле серединки, серости, унылой нормы и тому подобного, а в смысле отсутствия неприятных и вредных патологий, — должны или вынуждены предоставить им место для существования и определённую свободу движений, контактов и влияний.

Очевидность не всегда ошибочна. Одной из основ способности суждений является признание того, что право этих самых суждений, оценок, умозаключений принадлежит как раз нормальному и достойному большинству. Это безусловно так, и нормальное мышление намного справедливее, истиннее и ценнее мышления патологического или, другими словами, сумасшествия. Завораживающим строем красивых фраз можно доказывать превосходство сумасшествия над нормой; можно, свободно двигая кубики мыслей, восторгаться безумцами и объявлять их единственно зрячими среди серого стада слепых; можно, наконец, самому сойти с ума и потянуть за собой сколько удастся учеников, — однако всё же, как ни крути, за умным советом, нужной информацией или за решением трудной задачи нормальный человек не пойдёт к пациентам сумасшедшего дома и будет прав. Делать ему там нечего.

Интересно заметить, что право человека принадлежать к нормальному большинству предоставляется ему этим самым нормальным большинством, поскольку все критерии и правила исходят из самой глуби этой массы людей. Тут, кажется, нет особых вопросов и трудностей, но есть граница между нормой и патологией, граница очень объёмная, изогнутая, растянутая и состоящая из множества странных и коварных индивидуумов с не вполне нормальными, но и не вполне ненормальными мыслями, поступками и действиями.

В том сумасшедшем доме, где Доктор провёл семь дней, всего лишь семь быстротечных дней своей не такой уж короткой жизни, на стене висела картина, написанная давно улетевшим в астрал пациентом. Художник использовал оборотную сторону портрета академика Лысенко, так что, когда Боря заглянул за картину, неизвестно зачем, от скуки, он чуть не вскрикнул или не засмеялся от неожиданности, увидев аскетически-романтическое лицо Трофима Денисовича, перечёркнутое грязным дощатым крестом старого подрамника. Этот, так сказать, «сюр» произвёл на него большее впечатление, чем лицевая сторона холста, заполненная какими-то головастиками с выпуклыми глазками и зубастыми ротиками, змейками, пятнышками, крестиками, ноликами, чёрт знает чем ещё. Впрочем, возможны были и другие, хотя и малоценные, суждения. Когда Боря в один из дней сидел на диванчике в коридоре и смотрел на плохо нарисованных головастиков, к нему подсел один больной и стал долго и занудно рассказывать о чём-то. У многих пациентов от собственных болезней и от лекарств была каша в голове и во рту, он плёл всякую ерунду о газовой плите, о сыне и его ломаном мотоцикле, о даче и помидорах, о завгаре и профсоюзных собраниях, о стенгазете и о густых всплесках ядовитых несправедливостей, которыми обрызгивали и отравляли его все эти одушевлённые и неодушевлённые предметы. Боря, жалея больного человека, хотел всё же сбежать от невыносимо занудных речей, но тут безымянный собеседник неожиданно заговорил о картине и сообщил, что она производит на него и на какого-то его друга, тоже пациента этой клиники, очень сильное впечатление, настолько сильное, что как-то раз после слишком продолжительного рассматривания друга даже стошнило прямо здесь, в коридоре.