Андрей Лещинский - Причина смерти

— Ты смотри, как мы сейчас здорово сделаем. Я тут тебе таблеточек взял успокоительных.

— Успокоительных?

— Ну да, седативных. Ты чего, никогда запои не купировал? Я их сам, чуть что, лопаю. Ты сейчас съешь пилюльки, запей, выпей немножко и спи. Часов десять, даже двенадцать проспишь — и всё. Будешь, как огурец. Ну чего, давай?

— Правда? Десять часов?

— Как минимум.

Боря не мог уж шевелиться, Саша помог, положил на губы две таблетки, потом ещё две, глоток пепси смыл их в горло, потом следующий глоток унёс ещё одну пару, Саша посмотрел на ход дела, пробормотал:

— Ты мужик здоровый, на-ка тебе ещё.

И добавил ещё две таблетки.

Боря уж и не хотел ничего, но Сашина заботливость не отпускала, ещё один стакан подлез к рукам, был благодарно принят, хотя кто там или что там было благодарно, кому и за что, понять было некому, да и невозможно.

Последний глоток залил всё чёрным мраком, начав биением пьяного пульса в больной голове считать эти самые обещанные десять или даже двенадцать часов бессознательной одури.

Доктор открыл глаза, увидел свет в окне, что было справа от него; он удивился тому, что день, а это было ясно, раз светло. Он посмотрел, как мог, налево, там должны были быть часы, они и были, но он не мог их увидеть, надо было шевелиться, двигать головой и руками. Пришлось повернуть голову, начать поднимать правую руку; она приподнялась, упала, сил не было совсем. Он полежал ещё немного, глядел на потолок, успел как-то быстро полюбить трещинки и пятнышки, сдружился с ними, захотел туда, но ясно было, что нельзя. Подумал, что, легши на бок, легче будет дотянуться до часов, и, как ни странно, повернулся, добавив после поворота несколько движений, удобно умостивших голову и плечи. Теперь он смог достать часы, увидел, что полпервого, ничего не понял, отпустил, они упали на стекло дурацкой тумбочки. Взглянул на что-то странное, что было дальше от глаз, поближе к животу. Рассмотрел. Там на табуретке был поднос, внесённый вчера пропавшим другом, на нём стакан, бутылка пепси со снятой крышкой и граммов двести водки в той, вчерашней ёмкости, заткнутой рулончиком бумажки.

Человек ушёл, а воля его осталась. Событие, в общем-то, очень обычное, но при прямом изложении производящее впечатление мистического и пугающего, тем более, что оно прямо указывает на возможность существования воли вне тела носителя, также на способность воли к внедрению в чужие тела и, в качестве частного примера, на её нематериальность. Саши не было в квартире, это чувствовалось. Он не был волевым человеком, себя-то не мог контролировать, куда уж других, да ещё остаточным воздействием, да ещё такого непростого мужика, как Доктор. Но тут был случай редкой возможности. Доктор был абсолютно пуст и предельно лёгок. Тончайшее дуновение оставшихся Сашиных намерений, которое в случае нормального Бориного состояния, может быть, побудило бы его недовольно нахмурить брови при мимолётном воспоминании о вчерашнем и не более того, сейчас принудило его снова заворочаться, зашевелиться, задёргаться, нашло в нём какие-то силы, заставившие рассудительно налить в стакан только половину водки, сразу выпить и откинуться на подушку. Потом он встал, сумел как-то сходить в туалет, сумел побриться, очевидно, надеясь на исполнение Сашиных обещаний и прекращение запоя, а, может быть, предвидя наступавшие события, вернулся, сел на край кровати, допил остаток и занялся единственным делом, которое было ему по мозгам и по силам — стал разглядывать трещины, щели и пятна на старом паркете.

Звонок в дверь прозвучал откровенно и решительно, обозначив безоговорочную ликвидацию достигнутого равновесия и открыто сообщив о готовящемся вторжении в ситуацию, жизнь и судьбу. Он открыл, там стоял Саша, весёлый и трезвый снаружи, внутри закрученный в тугой многолинейный штопор желаний, опасений и неудобств, впрочем этого, да и наружных глупостей, Боря не заметил. Он смотрел на женщину, стоявшую рядом с Сашей, и безмолвно, бессильно и бесчувственно удивлялся тому, что она зачем-то постаралась усилить и увеличить свою обычную красоту, элегантность и стройность дорогим чёрным платьем, слегка лишь закрывавшим колени, сапфировым кулоном на золотой цепочке, какой-то особенной укладкой пышных чёрных волос и тщательным макияжем, аффектированным стремлением к безупречному изяществу окрасившим её глаза, губы и ногти в фиолетовый цвет и сквозь патину дорогой сексуальности явно указывавшим на некоторое безвкусие и беспокойство.