Андрей Лещинский - Причина смерти

Всё так и шло, пока на шестой день не случился фокус — кончилась водка. Водка кончилась, а до улицы было не дойти ни по физическим, ни по моральным показателям — он с трудом доходил от кровати до туалета и обратно. Он кое-как нашёл в шкафу полбутылки коньяку, сразу выпил, нашёл в каком-то старом графине какую-то вонючую, но спиртовую мерзость, страх перед неизбежным концом цикличного следования часов и дней зажал остатки души и заставил хоть как-то действовать.

На часах был ранний вечер. Он вытащил из-под кровати засунутый туда, отключённый сколько-то дней или часов назад телефон, слабой рукой воткнул штепсель в розетку, которая была совсем рядом — единственная его личная акция по благоустройству этого жилья, и набрал номер Длинного. Тот взял трубку на третьем гудке.

— Дима? Это Боря.

— Привет. Что нового?

— Я тебя хотел спросить, что нового.

— Да я уже неделю, если не больше, никуда не выхожу.

— А чего?

— Ну… во-первых, в мой гастроном привезли «Цинандали». И очень дёшево продают. Во-вторых, мне в центре всё остоп…дело. Да, ну а потом, у меня работы много.

— А какой?

— Да тебе неинтересно. Статью одну перевожу там для одного сборника.

— В журнале «Коммунист» будешь печатать?

— Нет, во Франции. Там один русский сборник хотят издать.

— А…

— Ну, а ты чего?

— Ой, Дмитрий… совсем плохо. Неделю уже пью.

— От несчастной любви?

— Ну…

— Слушай, я тебе завидую. Нет, правда, ты как-то умеешь устроиться. Чувство, запой, просто кипение благородных страстей. И до чего ты допился?

— Бабочки по комнате летают. С железными крыльями.

— Класс. Я тебя зауважал. Ну, давай. Начнёшь выползать, вместе опохмелимся, ты мне всё расскажешь. Пока.

— Слушай, Дима…

— Не, ну пока. Мне писать надо. Пока, пока.

Разговор утомил, он выпил, что было в графине, уснул ненадолго и проснулся уже ближе к девяти без веса, сил, возможностей и желаний, только с не зависевшим от него и не принадлежавшим ему неотменяемым и неиссыхаемым стремлением к алкоголю. Он встал, дошёл до ванной, где стоял большой флакон тройного одеколона, доставшийся в наследство от соседа. Как-то доплёлся до кухни, взял стакан, вытряс половину флакона, разбавил водой, получилась мерзкая белая жидкость, называемая теми, кто вынужден её как-то называть, «молоком». Посмотрел на неё мрачно, грустно и без сопротивления, выпил, дождался прихода и скорее пошёл на кровать, пока силы были.

Одеколон помог, он опять захотел чего-то делать, с надеждой ни на что набрал Мишин номер.

— Мишаня, привет.

— Ты чего, опять пьяный?

— Почему опять?

— Потому что за водкой ходишь по утрам и поступаешь мудро. Тарам-тарам-тарам-тарам, на то оно и утро.

— А ты чего, видел?

— А чего? Кто-то видел.

— Это, Миша, не опять. Так с тех пор и пью.

— А… Ну и чего?

— Слушай, может подъедешь?

— Ну вот, скажешь… Да ну тебя на х… Я этого не люблю. Ты вон Сашке позвони, он любит помогать. Вот он тебя пожалеет.

— Не хочу.

— Ну, не хочешь, пока.

— Слушай…

— Да ладно. Пока.

Он полежал ещё сколько-то, встал, кое-как допил одеколон, вернулся в кровать, надеясь на сон, но чувствовал, что не хватит, отчаяние и страх победят эти жалкие последние капли.

Над ним медленно, или быстро — во всяком случае, он всё различал, но голова кружилась, — стала вращаться огромная и очень высокая воронка вроде перевёрнутого смерча, в ней по кругу плавали мерзкие морды жалких, страдавших, но очень злых и опасных созданий. Они выглядывали жалобно из-за рваных лохмотьев серой поверхности, вращались вместе с ней и уносились вверх, туда, где всё втягивалось в бесконечно удалённую точку. Они возникали на самом краю воронки, очень близко от Доктора, он боялся, но в общем понимал, что поскольку сам находится вне этого кружения, они его не смогут тронуть и так и унесутся, строя умоляющие рожи, подмигивая и скаля зубы в ненастоящей угрозе, туда, в эту самую точку. Одно создание, особенно жалкое и умильное, имевшее бородатую и рогатую морду, как у чёрта из русских народных сказок или у какого-нибудь босховского чудовища, задержало его взгляд дольше других. Оно пропадало, появлялось, но тут обнаружилось новое свойство Бориного взгляда — он мог, если удавалось отключить посторонние впечатления, затормозить движение этого призрака и рассмотреть его повнимательнее. Тот, видно, понял, что сейчас им займутся, закивал, заплакал, засучил завысовывавшимися из тумана волосатыми ножками, но Борин взгляд, усиливаясь от беспомощного сопротивления, фиксировал его на месте, и тут стали происходить неприятные и странные события. Жалкое, и даже вызывавшее намёки на симпатию беспомощное чудище стало выворачиваться наизнанку, начиная с чёрных слизистых губ. Боря боялся оторвать взгляд, с ужасом моля свою волю не сбиться и дать досмотреть до конца. Ему казалось, что чудище должно выть от боли, но было тихо, только из отверстия, бывшего ртом демона, лезли и лезли наружу чёрные кровавые внутренности, свисавшие и болтавшиеся с новой внешней поверхности влажными губчатыми мешочками грязной силы и злобы. Наконец, выворачивание завершилось, чудовище взглянуло на Доктора огромными каплями злых глаз; тут он заметил, что приблизил его силой взгляда на недопустимо опасное расстояние, удар жёлто-белых, измазанных чёрной кровью зубастых челюстей чуть не достиг его плоти, глаза Доктора напряглись сами, без панического сигнала мозга, их удар сбил вращение злорождённого гада с ближней траектории, и несколькими быстрыми вращениями его унесло в основание воронки, туда, откуда, в общем-то, нет возврата, но куда Доктор сумел на краткое нечто, занимающее или даже не занимающее место между двумя мигами, послать взгляд, увидеть там абсолютно и мрачно чёрный зрачок чьего-то глаза, сумел пробить и эту черноту, увидеть в ней крошечную искорку, а в ней себя, несчастного и жалкого, на мятой грязной кровати, с растопыренными руками и ногами, испуганным и пьяным лицом и напряжёнными глазами. Он втянулся бы весь и навсегда в эти непонятные зрачки и искры, наверное это был, и он побывал на пороге безумия, но тут зазвонил телефон, разбив всё в ослепительной вспышке, вызвавшей поток смягчивших глаза слёз, приказал вернуться и ответить.