Андрей Лещинский - Причина смерти

Сколько этих свирепых, клокочущих, несущих смерть волн носилось и носится по улицам нашего города? Сколько жалких человеческих фигурок бежало и бежит от этих потопов, разрывая лёгкие, ломая ноги, рёбра, шеи и всё равно захлёбываясь, смываясь и исчезая под их ядовитыми мутными толщами? Волны гонятся за ними, грохоча по улицам, набережным и запутанным петербургским дворам. Беглец редко уходит от погони.

Боря доехал до дома, еле держа руки на руле, перекручиваясь всем телом от сворачивавших его внутренности в тугие спирали злых сил, он едва видел и понимал, что делает. Магазин был тут же, там была «Московская», большие бутылки по восемь десять, он взял две, взял хлеб, какой-то омерзительный, обсыпанный рыжей гадостью венгерский шпик, его колотило, трясло и ломало, поднялся в лифте на свой этаж, как-то открыл и закрыл дверь, ещё смог достать стакан, налил на две трети и выпил, закончив борьбу с неизбежностью.

Все дальнейшие пять с кусочком дней он нёсся куда-то вместе с волной, подпитывая позволявшую не тонуть лёгкость глотками алкоголя. Течение времени не пыталось украсить себя событиями, лишь раз, послезавтра днём относительно вечера ухода в штопор, он вышел на улицу, купил ещё водки, сразу семь бутылок, какой-то гадости пожевать и заспешил обратно, к единственному месту, где было хорошо, где были алкоголь, стакан и кровать. Подходя к двери, он услышал телефонный звонок, быстро открыл, рванулся к трубке, услышал голос Быка, который предлагал мир, дружбу и не сердиться. Чего делать? — говорил он. Ты чего? Баб не знаешь? Да и чего ты от меня-то хочешь? Борька, ты же тоже её у меня увёл! Я же нормально, по-мужски понял. Тебе надо, так на. А ты чего? На стакан уселся? Завязывай ты эту х…ню. Давай, выходи (имелось в виду — из запоя), хочешь, я подъеду. Давай, завязывай, она уже и от меня свалила, я же ничего, терплю. И ты терпи.

Боря слушал справедливые речи, говорившиеся твёрдым, уверенным и сочувственным голосом, он частью мозга понимал, что Андрюха совершенно прав, но это была маленькая часть, неприкосновенный запас, который всегда должен работать, как бы алкоголь ни растворял связи и защитные оболочки содержимого черепа, и отключение которой происходит только в печальном состоянии глубокой алкогольной интоксикации. Малая часть понимала, остальной было всё равно. Слова и интонации Андрея вызывали в голове и груди увеличение до неимоверных размеров чувства любви и жалости к своему прекрасному другу, к любимой, такой маленькой и несчастной женщине, ко всем этим Длинным, Толстым, несомым злыми волнами по враждебному и опасному миру. Боря слушал, роняя слёзы, понимая всё от самого низа до самого верха, он готов был стоять, слушать и рыдать, сколько возможно времени, которое, как он очень хорошо понимал и прозревал, должно было скоро кончиться.

То ли Бык говорил очень долго, то ли Боря разогнался на жидком топливе, но как-то он успел поставить сумку с покупками на пол, достать бутылку, зажать трубку между плечом и ухом, отвинтить головку и сделать несколько глотков. Новый вбрызг водки ударил по тому самому остатку рассудительности, желая уравновесить всё в гармоничной синей полусфере, состоявшей из пропитанной алкоголем студенистой массы разлагающегося мозга, остаток стал яростно защищать своё существование, его скандальная активность проникла в мышцы лица и горла, он неожиданно для себя поставил бутылку, вытер губы и чётким, совершенно не пьяным голосом сказал в трубку, что ненавидит Быка и его поганую новосибирскую шлюху. Потом, трезвея на короткое время и на короткий испуг, с удивительным спокойствием услышал свой твёрдый голос, которым он продолжил речь, сообщившую Быку, что он не желает его больше видеть, считает его последним мерзавцем, предателем и ничтожеством. После этого он повесил трубку, подпираемый иллюзорной победой, пошёл на кухню, пыша алкогольным восторгом, сел, как говорится, на стакан, через какое-то время сообразил, что натворил, но в задоре опьянения решил, что он такой хороший, нужный, добрый и незаменимый, что, конечно, его простят, поймут, умилятся, а когда надо будет, приедут и выручат.

Пять дней прошли, разорванные воронками, дырками, полётами, падениями и ворочаниями, умилениями, рыданиями и желаниями, чтобы всё это кончилось, каким угодно способом, но наконец-то кончилось. Потом пришла пустая лёгкость тела и души, когда, кажется, вообще ничего уже нет, только бесплотная, не задерживающая ничего, но и не прозрачная мгла, качества которой прямо указывают на отсутствие света. Из этой мглы явились серые тени мыслей о том, что неплохо бы покончить с собой, даже не покончить, а так, попугать кого-нибудь, себя и обстоятельства. Он не знал, чего будет, просыпался, выпивал, лежал, глядя на бабочек, вылетавших из этой мглы, точно знал, что после лёгкого лежания в сфере не имеющих ни веса, ни массы образов и ощущений, он опять уйдёт в забытиё, опять проснётся, цикл будет повторяться, как маленький прибой от лёгкого ветерка в мелкой лужице.