Андрей Лещинский - Причина смерти

Большая пустая тихая квартира, в которой ему так часто бывало хорошо и очень редко плохо, смягчила сердце, он соотнёс себя с её размерами, стал много меньше и скромнее, тоже захотел быть тихим и подумал: не уйти ли, не остаться ли честным, порядочным и деликатным, пока никто не знает о его низком и похотливом поступке. Он замер, послушал и всё-таки шагнул вперёд. Потом шагнул ещё; дверь справа была открыта, она медленно проехала назад, за спину, явив глазам пустую спальню с несмятой постелью и без женских вещей. Он медленно и робко, негодуя на безобразность своего поведения и умиляясь собственной застенчивости, приоткрыл следующую дверь, засунул голову, увидел мерцание глянца на верхнем изгибе спинки кожаного кресла, снова удвинулся в коридор и прикрыл дверь, быть может, продолжая рассчитывать на незаметность и бесследность своего присутствия. Кухня с открытой дверью сверкнула белой чистотой, на фоне которой мелькнул и смылся образ толстой немолодой тётки, приходящей домработницы Быка и авторши этой несказанной гигиеничности.

Он, наконец, встал в торце коридора между туалетом и ванной и задумался. Куда дальше лезть? И так уж… Можно, даже нужно уйти, ведь ясно — никого нет, его бы услышали, вышли, спросили… Он сделал что мог и много больше, чем следует. Пора уходить, подумал Боря ещё раз и сделал шаг в сторону гостиной.

Он опять остановился, чувствуя острия двух страхов, воткнувшихся в него с двух сторон, толкавших каждый в свою сторону и в результате мучивших его на месте. Страшная — не в смысле сильная, а в смысле происхождения от страха — боль парализовала его, он постоял ещё немножко, потом неожиданно для себя легко, в три коротких шага достиг гостиной и встал на пороге, глядя внутрь широко раскрытыми глазами, напрягая изо всех сил желавшие закрыться и смягчить воспалённые боли глазных яблок веки.

Там было так тихо и спокойно, что он так же тихо и спокойно увидел этих двоих на кожаном диване в правом дальнем углу комнаты.

Боря никогда раньше не видел Быка голым; то есть они бывали вместе, конечно, на пляже, в сауне, бывало, в жаркое время сидели, болтали и выпивали в одних трусах, но как-то это не называется видеть, всё равно поверхность тела привычно воспринималась как одежда, а собеседник локализовался в лице. Теперь он впервые смотрел и видел в этом прохладном полумраке, воспринимая Быка не как товарища по развлечениям, беседам и выпивкам, а как нечто чужое, подлежащее рассматриванию и изучению. Бык стоял на коленях левым боком к Доктору, образуя бледно-коричневый силуэт, прорисовывавший гладкие, чрезмерно раздутые грудные мышцы, выступавший немного живот; правильно, подумал Доктор, у травоядного, хоть и здорового, должен быть большой живот. Вытянутые вперёд и вниз руки не напоминали руки культуристов с резкими рельефами и буграми, они были гладкими и тоже разбухшими, как если бы кто-то взял тяжёлый резиновый шланг с толстыми крепкими стенками и надул бы его изнутри могучим током всераспирающего воздуха.

Он посмотрел на профиль лица Быка, прикрытый длинными светлосерыми волосами, и впервые заметил, что, если Быка, которого он всегда считал совершенно и полностью русским, завить, если приделать ему кудрявую бороду и сбрить усы, то получится и впрямь человекобык с фотографии, которую он недавно рассматривал в «Киропедии» в «Литпамятниках».

Мозг был благодарен глазам за потоки интересной и позволявшей осмысление информации, он согрелся немножко, стал передавать мягкое тепло ближайшим органам; Боря размягчился, заметил течение времени и понял, что Бык находится в постоянном и легко объяснимом движении, которое не понуждало его покидать кожаную поверхность дивана, позволяя оставаться на коленях, не заставляло его двигать головой, руками, почти не тревожило ног, лишь раскачивало среднюю часть тела, поневоле обращая глаза хотевшего зажмуриться и подойти поближе, чтоб лучше видеть, Доктора на точку наибольшего приложения этих колебательных движений, на место, так сказать, торжества плоти.

Это торжество могучим и таким же разбухшим, как руки, стержнем играло туда-сюда, то показываясь светлым силуэтом на фоне тёмной стены, то углубляясь в тело женщины, стоявшей перед Быком на коленях, опустившейся на локти, прогнувшейся в позвоночнике и глядевшей вниз на мёртвую кожу дивана. Бык обнимал её руками за бёдра и медленно двигался без проявлений радости, горя, удовольствия, боли; казалось, с него хватало движения, не окрашенного никакими эмоциями и чувствами. Женщина тоже шевелилась немного, очень медленно и ритмично, как бы подыгрывая. Она была такой тонкой и грациозной, такой маленькой рядом с Быком, её талия была намного тоньше его ноги, что было непонятно, как возможно соитие таких неподходящих друг другу по размерам любовников. Мозг, как бы обожжённый напором новых впечатлений, шевельнулся, обманув сознание, и Боря почувствовал жалость к маленькой девочке, которую так страшно терзают у него на глазах. Потом он понял, что думает полную чушь. Ещё не понимая до конца, что происходит, стал искать мысль получше и получил её — мозг предложил ему переступить порог, раздеться и присоединиться третьим к играм друзей.