Андрей Лещинский - Причина смерти

Знакомство Доктора с товарищем Полковником состоялось в сортироподобном приёмном покое сумасшедшего дома, настолько поганом, вонючем и наполненном грязными мочальными швабрами, предназначавшимися для размазывания грязи по полу, по, так сказать, сантехнике и по вновь поступившим больным, что принять его за что-то другое и поверить в то, что этот лимб предваряет райский покой отдельной палаты и персональной медсестры, было невозможно даже в сумеречном состоянии сознания, но Доктор не хотел считаться с очевидностями, предпочитая покой мгновения, пусть краткий и мерзкий, необходимости воспринимать, принимать решения и, страшнее всего, самостоятельно двигаться.

Два существа, привезшие его сюда и называвшиеся Сашей и Врачом, исполнив миссию, затяготились сценой, наверное, черти, командируемые в мир живых, перенимают, хоть поверхностно, некоторые их слабости, вроде совести и там всякой пограничной дряни. Их скрюченная жажда всё закончить поскорее спасла Борю. Врач сказал, что его можно не мыть, а местное чудовище безразлично согласилось не трогать свои швабры, шланги и тряпки, лишь приказало Боре переодеться в белые штаны на завязочках и белую рубаху, разрешив оставить домашние трусы, носки и тапки и связав, очевидно, обоснование разрешения с минованием необходимости раздеваться полностью для грязевого омовения, обязательной и обоснованной части ритуала перехода человека из мира нормы в мир безумия.

Нет, не зря, вопреки поверхностным законам человеческой логики, каждый жест и каждое слово участника ритуала знающие люди считают равно ценным и равно необходимым. Казалось бы, не помыли, ну и что? Он и так чистый. А вот и нет. Омовение, в данном случае ритуальное пачкание, отомстило за пренебрежение тем, что в трусах не раздетого до конца Доктора остались деньги, те самые семьсот рублей, которые он унёс с собой в неведомую мглу за мерзким порогом и которые крепкой силой нормального мира не позволили совершиться печальному, безвозвратному и, казалось бы, неизбежному превращению. Чужим вошёл Доктор в этот мир, неомытый среди омытых, чужим и вышел оттуда; не липнет новый мир на следы старого.

Для сопровождения вновь прибывшего был призван Полковник. Они шли по лестнице с проволочными сетками, мимо грязных дверей без ручек и окон с решётками. За открывшейся изнутри дверью их хриплым карканьем встретили две старые и голодные гарпии. Обрывочными ловкими движениями обыскали вошедших, переворошили жалкий кулёчек с дурацкими вещами, который Боря бессмысленно сжимал в потной руке, отобрали шоколадку и уволокли в своё гнездо. Ещё покаркали, воняя гнилыми зубами, помахали костлявыми руками, открыли внутреннюю дверь, и Боря шагнул в иной мир.

Широкий коридор, полный сумасшедших, уставившихся на него круглыми, замеревшими на краткий миг отчаяния, глазами, ударил по Доктору злой силой страха, уныния, близких кошмаров и смерти. Он повернулся, сказал неожиданно громко:

— Нет, я здесь не хочу, — и попытался сделать шаг к дверям.

— Хватай за ноги, — раздался возглас Полковника, в общем-то бессмысленный, поскольку призываемые к действиям давно знали порядок движений наизусть, но этот хриплый выкрик был обязателен для продолжения ритуала и для участников, не знавших, что всё уже сбилось, мертво, что они шевелятся зря, жертва не очистилась должным образом и не годится для предписанных действий.

Они накинулись на Доктора, радуясь, пихаясь и восклицая, подняли его и шумно понесли по коридору к последней палате по правой стороне, мимо расступившихся и радостно встревоженных многоликих жителей этого места. Доктор умел летать, для этого нужна была женщина или алкоголь, иногда это было приятно, иногда мучительно, но всегда он летал сам, лишь царица брала его за руку и делила с ним радость полёта. Сейчас, несомый четырьмя мелкими служителями местного зла, он летел и чувствовал полёт, даже лёгкий ветер на обнажившихся при хватаниях частях кожи, но не полёт по кругу в воронке опьянения и не яростное порхание в пламени сексуальных восторгов, а стремительное движение вдоль огромной ровной поверхности сквозь слегка расступавшиеся массы смертельно твёрдых, холодных веществ.

Дорога по узкой каменной щели должна была кончиться склепом, так и было бы, к тому всё и велось, но, не замеченный никем, даже Доктором, ощущавшим лишь лёгкое трение и покалывание в трусах, золотой огонь, пылавший на его теле, ибо бумажки были хоть извращённым, но верным образом золота, жёг, трескал и плавил камень, пылеподобными искрами вонзался в глаза глядевших, светил и грел, ласкал и звал.