Андрей Лещинский - Причина смерти

— У меня есть деньги.

— Где?

— С собой. Меня не мыли, я и проволок.

— В трусах, что ли? — очень весело, полностью и с удовольствием оценивая юмор ситуации, улыбаясь лицом и голубыми глазами, но почти не разжимая губ, спросил Гена.

— В трусах.

Доктор лежал неудобно, не мог посмотреть туда, где деньги, а Гена мог. Он смотрел и думал несколько секунд, потом спросил:

— Ну и чего?

— Выручи. Потом я тебе помогу. Я вообще при деньгах. Здесь несколько сотен всего, а дома деньги есть. Выручи. От меня тоже польза будет.

— Пойду посмотрю.

Потом была капельница, в которой не было, как Гена обещал, вернувшись, нейролептиков, только витамины и всякая безвредная чепуха, полезная для выведения токсинов. Потом он отвязал Бориса, присматривал за ним, угощал сигаретами, наконец принёс в долг целую пачку «Шипки», потому что Доктор курил очень много, всё время, ходя челноком по единственному дозволенному первой палате маршруту — койка-сортир-койка-сортир-койка…

Теперь они дожрали. Гена ел очень быстро, но даже он не смог доесть всё из котла. Посидел для страха, встал, взявши апельсин и бутерброд, потянулся, зевнул, хрюкнул, сказал Доктору:

— Ну чего, отец родной, пошли покурим?

Полковник и Майор охотно бы вскочили и пошли вместе с ними, всем лестно пообщаться с авторитетным человеком, но Гена брезговал убийствами, враньём и криками, поэтому случилось обычное в армиях, даже шуточных — Генерал ушёл по своим делам, а офицеры остались.

Они пошли по коридору, Гена захотел съесть деликатесы потом, после сигареты, пошёл в палату положить их в тумбочку, оставив Борю на минуту в коридоре.

— Гремин… Гремин… — услышал Доктор тихие задумчивые звуки, как если бы некто, любивший его, давно не видевший и очень сильно, но сдержанно и интеллигентно обрадованный встречей, получал бы скромное удовольствие от произнесения вслух звуков его имени.

Может быть, так оно и было. О чём думал толстый паренёк лет четырнадцати, по виду вроде бы еврей, сидевший на отдельном стуле у стены, не знал никто. Он сидел так всегда, уже много лет, ему было не четырнадцать, а тридцать шесть, он был старше Бори. Его кормили тут же в коридоре с ложечки, вечером уводили в палату, он как-то не ходил даже в уборную, развлекал себя ковырянием в носу, тихой мастурбацией, говорить умел только: «А когда бабушка придёт?» и больше ничего. Теперь неожиданно выучил Борину фамилию, стал узнавать его и называть при каждой встрече, удивляя неожиданным вопросом: почётно или унизительно уважение этого жирного младенца? И ещё: санитарки говорили, что больше он никого никогда не узнавал и не называл.

Гена упрятал наконец своё добро в тумбочку, они двинулись важными широкими походками в сторону уборной для удовольствия курений и бесед. В сумасшедшем доме трудно достижим покой. Им можно было подымить в конце коридора у открытой форточки с видами на одноэтажный кирпичный сарай, баки, колёса, машину без мотора. Там был воздух, было меньше сортирной вони, они были сыты, сигарет было полно, в коридоре было гораздо лучше, чище и свежее, чем в сортире, куда загоняли курить всех прочих больных. Загонял и Гена, покрикивая на бессмысленно отчаянных нарушителей, послушно пугавшихся и скрывавшихся за грязной дверью. Мимо ходили и кружились безумцы в пижамах, в белом тряпье, толкотня развлекала, Доктор курил и смотрел, а Гена для удовольствия и поддержания авторитета командовал: «отойди», «проходи», «штаны подтяни», «сопли вытри»; он говорил, а они отходили, проходили, подтягивали и вытирали, так и должно быть — у сильного власть, а у слабого покорность. Эти движения и эти возгласы можно было от скуки, от желания вообразить что-нибудь и от предвзятых мнений, происходивших из чтения книг, принять за унылую и грубую пародию на унылую и пьяную праздничную демонстрацию в какой-нибудь провинциальной дыре, или за последние шевеления длинного ритуала с многочасовыми возлияниями, когда участники, пройдя все стадии опьянения, от радостного предвкушения, первых глотков и блистательных видений до последних тяжёлых шагов к падению в мрак забытья и покоя, ещё терпят насилие командующих, зная, что вот-вот всё кончится и они найдут убежище от надоевших и болезненных воздействий тоже уставшей власти. Они уже не могут славить того бога, которому возлияли, не запевают гимны, не танцуют, даже не могут воздеть руки к небу в мольбе и покорности, могут только ступать тяжело, монотонно и бессмысленно.