Андрей Лещинский - Причина смерти

— А чего?

— Можно только по нужде ходить. Курить нельзя. Лучше подождите, пока действительно захочется.

— А если два раза захочется?

— Сестра запишет. Напишет «беспокойный сон», потом не переведут дольше.

Они тогда сидели и смотрели друг на друга, немного говорили, Боря совсем расклеился, восклицал иногда:

— Как я здесь оказался? Что я здесь делаю? — а Дима, так на самом деле звали Старшину, просил говорить тише, успокаивал, как мог, говорил, что здесь уже четвёртый раз, что ничего, всё пройдёт, терпеть надо, хоть самого ломало так, что страшно было видеть. Он мучался и трясся, потом засунул руку под подушку, достал две большие синие таблетки, спросил у Доктора:

— Хотите?

— Нет, не буду.

— Правильно, не пейте. Дурь дурью не вышибешь.

Доктор мрачно следил за тем, как в медленном сонном блаженстве расползается белой слизью по белой мути предпоследний бугорок, как он сам остаётся одним и последним, как таращит глаза там, где смотреть не на что, дышит тем, чем дышать больше некому, мыслит последними биениями крови о том, чего нет и быть не может; как его собственная боль, ломка, абстиненция цепляют каждый нерв, каждую мышцу, каждый нейрон и рвут в разные стороны, трансформируя всё, что внутри него, в одно всеподавлявшее, всесжигавшее и всесильное желание смерти. Он сидел так, наслаждаясь мучительной радостью саморазрушения, самым низом существования, хотя была мысль, что может быть ещё хуже; сидел довольно долго, до бледно-серого света за окнами, потом упал и вырубился.

Разбудила его капельница, вместе с которой деловито и сосредоточенно явился трезвый, ясный и серьёзный Геннадий. Он внимательно посмотрел на то, как сестра воткнула иглу, открыла вентилёчек, потом сказал:

— Иди, я сам сниму, — и она послушалась и ушла.

Боря не хотел говорить, помня о тяжёлых ночных колебаниях белой пелены, молчал, глядя в потолок, но Гене не терпелось. Он достал бумажку из кармана пижамного пиджачка, протянул её Боре, сказал:

— К тебе тут друг твой приходил. На вот, бумажку от него, почитай.

— Разверни, б…дь. Дай в руку.

Что-то произошло, и Доктор, как ни мучался, понял и узнал совершенно точно, хоть опыта общения с такими людьми, как присутствовавший Геннадий и отсутствовавший друг, у него не было, но не было и никаких сомнений в том, что их троих связало что-то, что у Геннадия, помимо желаний, появились долг и обязанности, что можно не бояться, не просить, а приказывать.

Маленький кусок бумаги умостился в правой руке. Сквозь биение красных и белых искорок в глаза Боря прочёл: «Напиши, что тебе принести».

Теперь он стоял и курил рядом с Геной, вспоминал, что ничего не понял тогда, решил сдуру, что другом этим был известный любитель заботиться по имени Саша, что он решился хоть сотню из той тысячи двести истратить на больного товарища, и после капельницы немного под диктовку Гены, немного, и вправду совсем немного, соображая сам, написал на обороте бумажки список из многих названий разных продуктов, желанных для собственного употребления и для установления и дальнейшего поддержания местного авторитета и дружбы. В тот же день, через час, не больше, список превратился в огромный белый пакет, сопоставивший каждому наименованию на листочке бумаги кулёк с полезной, вкусной, сытной, дорогой, приятной вещью. Курение и стояние позволили связать кое-что, он понял, что и первая посылка была от Быка, что другом был он. Доктор мгновенно вспыхнувшим счастьем понадеялся на дальнейшую помощь дружбы, на то, что, может быть, всё будет не так уж плохо, но мгновения проходят быстро. Он затянулся сигаретой и, сам не понимая, как и откуда, понял, что будет плохо, будет ещё хуже, чем только можно вообразить, что никакого облегчения страданиям не будет и что дружба Быка, напрягши последние силы, навсегда останется здесь, за проклятым порогом сумасшедшего дома.

Время прошло, он как-то смирился со своими предвидениями; сейчас было ничего себе, даже ломать перестало, никто не обижал, еды и сигарет хватало, но знание не отпускало, не давало отдыха и забытия. Здесь всё же был покой, он приучился спать в огромной палате, есть в грязной столовой, общаться с ненормальными, но впереди ждал этот самый порог, который так или иначе следовало переступить, и к которому звал громкий и визгливый голос санитарки.

Он зашёл в кабинет во второй раз, оказавшийся как-то легче и проще первого. Связать изменение атмосферы кабинета следовало с отдалением времени купирования запоя и постепенным уменьшением остроты и силы абстинентного синдрома, он был уже достаточно здоров, чтобы это не вызывало сомнений, но всё же просыпавшееся здоровье и расчищавшаяся восприимчивость доносили ему, что в кабинете и впрямь стало полегче. Он показался просторнее и чище, как бы пустее, хотя в прошлый раз здесь был один Врач, а теперь стало двое. Тот самый козлик сидел за столом и улыбался вошедшему Доктору, на диванчике сидел другой, избравший форму немолодой тётки с нелепо и тщательно уложенными волосами и белым халатом поверх розовых складочек и оборочек какой-то глупой и парадной одежды. Они пригласили, и он сел, а, севши, понял, что его позвали, чтобы ещё раз задать все эти идиотские вопросы о семье, работе, общественной жизни, и именно поэтому собрались вдвоём, чтобы вместе слушать, записывать и потом подтверждать слова и выводы друг друга. Пока эти вопросы не вылезли наружу из их голов, у Доктора было время посидеть, подумать, поразмышлять о странной лёгкости, неожиданно прилетевшей в это тяжёлое вязкое место, и тут он понял, что легче стало не ему, а Врачу, который сидел тут же, вздыхал довольно и пялился на него двумя парами глаз, приготовляясь к разговору. Врач решил какую-то свою проблему, готовился ухватить и выкинуть какую-то неприятность, о деталях догадаться было нетрудно — проблемой и неприятностью был Доктор, с ним было решено, его предстояло в ближайшее время выкинуть, то есть выписать, дополнительным источником довольства бесспорно служило приблизившееся время получения гонорара за скорое и успешное лечение.