Богуслав Когут - Калина

— Прости, Моника.

— Воображаешь о себе бог весть что, а ты просто глупый боров.

— Моника! Прекрати, пожалуйста!

— А меня ты спросил, хочу ли я?

— Вот я и говорю, прости.

— Утрись своими извинениями.

Послышался рокот мотора.

— Лель приехал.

— Слышу.

— У тебя ведь к нему дело.

— Успеется.

— Моника, правда, прости меня.

Она ничего не сказала, какое-то время лежала, прикрыв веки. На лице появился пятнистый румянец, несколько крупных пятен от фиолетового до кирпичного, ноздри у нее дрогнули и на щеку скатилась слеза, словно капля ртути из разбитого термометра.

— Моника!

— Ничего. Я, когда выпью, бывает, плачу. Но не всегда.

Она небрежно вытерла лицо, даже не посмотрев в зеркало, висящее на дверях, и вышла, шлепая босыми ногами по лестнице. Борис слышал стук в дверь конторы, скрип петель, приглушенные голоса. Он уже протрезвел, мысль работала предельно четко: конечно, он вел себя глупо, по-свински, но почему она смотрела на него как на чужого, он, пожалуй, даже сказал бы, как на человека, с которым нельзя быть искренним, с которым нельзя ни о чем договориться, откровенно побеседовать; это, видимо, потому, что он уже нездешний, чужой, так же как и там, в городе, среди людей, которые всегда позируют, играют, никогда не бывают собой.

Внизу кто-то громко засмеялся, Борис не разобрал, кто, Моника или Лель; что их так рассмешило? Конечно, перед Лелем Моника не прячется за броней неприступности, показной грубости, они смотрят друг на друга открытыми глазами и разговаривают, не смущаясь. Надо поглядеть, как это они делают.

— Простите, я не помешал?

— Да нет, что вы. — Лель был предельно вежлив.

— У вас так весело, а мне тоскливо одному наверху.

— Ну, я пошла, пан лесничий, — сказала Моника, — пожалуйста, пан лесничий, а то отец не даст мне покоя. До свидания.

— У меня к вам просьба, — начал Борис, когда Моника ушла. — Я думаю, что мы сможем договориться.

— Слушаю вас.

— Понимаете, я хотел бы поохотиться. С такой рукой много не настреляешь…

— Да, конечно.

— …но мне хотелось бы хотя бы пойти в лес с ружьем. Кабанов здесь много.

— Да, много.

— Может, вы мне дадите разрешение на отстрел одного кабана.

— Я? У вас же свой округ рядом.

— Туда все же далековато. Особенно сейчас, когда у меня нет машины. Собственно, машина есть, но я ее оставил в городе, с такой рукой не могу управлять.

— Гм! Да, конечно. Но мне необходимо поговорить с председателем, с товарищами из правления. Я ведь егерь. — Он так произнес слово «егерь», будто был по меньшей мере генералом. — У нас есть правление.

— От вас многое зависит.

— Не всегда. Понимаете, еще у вас это дело, с вашей рукой…

— Возможно, я и не попаду вовсе, но хотелось бы попробовать.

— Вы ведь со своей рукой можете не столько промахнуться, сколько ранить зверя. Вам это понятно, ведь вы опытный охотник. Лично я не возражаю, но не знаю, как посмотрит правление.

Борис понимал, как на это посмотрит правление. Лель придет и скажет что-нибудь вроде: я бы не советовал, — и Лель будет прав, ведь он не только охотник и егерь, но еще и лесничий с приставкой «пом», то есть куда больше, чем обычный сельский охотник.

— Я могу вам помочь с бумагами разобраться, — попробовал зайти Борис с другой стороны. — Я не раз брату помогал.

— Спасибо большое. Как-нибудь управлюсь. Работы я не боюсь, готов даже спать с ней, — снизошел до шутки Лель.

«Надо было пол-литра прихватить с собой», — сообразил Борис, поднявшись к себе наверх.

Пришла Калина покормить поросят, но вначале зашла к Борису.

— Ты пил? Один пьешь?

— Моника здесь была.

— Время зря не теряешь.

— Сердишься?

— Пей сколько хочешь. Да и Монике не помешает.

— Зачем ты так говоришь о ней?

— Я о ней? А что она мне?

— Оскорбляешь ее такими разговорами.

— Я тебе говорю, а не ей.

— Она ждала Леля, принесла с собой водку. Мы выпили и больше ничего.

— Зачем ты оправдываешься, Борис? Не бойся, я Здисе не расскажу.

— Калина, ну что ты несешь?

— Ладно, ладно. Приходи обедать.

Обедать он не пошел. И не только потому, что после водки, как всегда, есть не хотелось, и он только курил сигареты, одну за другой, не пошел он главным образом из-за глупой болтовни Калины. То, что от Моники он получил по носу — в переносном, конечном, смысле — да сопляк Лель обошелся с ним пренебрежительно, это еще можно было перенести, но почему Калина так к нему отнеслась? Шутила? К черту ее с такими шуточками!