Богуслав Когут - Калина

Все заключенные теперь сгрудились возле них, окружив плотным кольцом.

— Успокойся ты, часовщик, оставь, — проговорил один. — Слышишь? Шеф деньги получает, пусть шеф и занимается им. — И он кивнул на Мануся.

— Не подлизывайся, — добавил второй. — Все равно тебе ничего не перепадет.

Они смотрели мрачно и свирепо, будто грозили. Угроза их носила чисто абстрактный характер, что они могли сделать Матеушу или Феликсу? Да ничего, они только выражали свою солидарность с Манусем, но делали это лишь теперь, когда Манусь был обезврежен. «Возможно, они и правы, — подумал Матеуш. — Неприятное дело».

— Ничего тебе не перепадет, — повторил тот, второй, но тут заговорил конвоир:

— А вот и да.

— Что «да»?

— Бунт. А эти двое подавили бунт.

«Спятил, — решил Матеуш, — несет какую-то чушь». Конвоир, будто китая его мысли, принял боевую позу.

— Кругом! — скомандовал он. — По два становись! Ты пойдешь последним, — ткнул он Мануся.

Сбежались люди с соседнего поля, с любопытством и сочувствием, чуть страшась, рассматривали Мануся.

— Разойдитесь! Давайте работайте!

Но никто не слушал, глазели во все глаза, как конвоир гнал свое стадо к шоссе, шагая в самом конце, уткнув дуло автомата в спину Мануся.

— Стой! — остановил он их на краю шоссе, и было видно, что он не знает, как быть дальше, оглядывался по сторонам, ища подмоги. Судьба была милостива к конвоиру, со стороны города по шоссе ехали на велосипедах два милиционера, и конвоир остановил их.

— Товарищ сержант, — обратился он к старшему, — помогите мне. Заключенные взбунтовались, вон этот бросился на меня.

Милиционеры тут же взяли Мануся в середину и двинулись вперед. Он шел высоко задрав голову, будто хотел сказать: «Стольких вас сопровождает один, а одного меня — двое».

Матеуш ничего не мог поделать с нарастающим чувством досады, вся эта история оборачивалась мрачным фарсом, все тут было несерьезно и глупо: неожиданная выходка Мануся, его, Матеуша, вмешательство, поведение заключенных, которое конвоир изобразил как бунт, и сам конвоир, комическая фигурка с автоматом; если бы произошел настоящий бунт, он бы уже давно грыз землю, а взбунтовавшиеся преступники гуляли бы на свободе; все это походило на дурной спектакль, плохой фильм с нелепым запугиванием зрителя; конвоиру и Матеушу какое-то мгновение угрожала опасность, но и она теперь потеряла всякие черты реальности; герои фильма были не на своем месте, на грани условности и реальных событий. Матеуш чувствовал, что, если бы на конвоира набросился не Манусь, а любой другой, он не двинулся бы с места, делая вид, что слишком поздно заметил случившееся или не заметил совсем; он не был полностью уверен, что поступил бы именно так, но и в обратном не был уверен, никак не мог постичь истинные мотивы своего поведения. Если бы кто-нибудь спросил его об этих мотивах, ну, например, начальник тюрьмы, он сказал бы: «Заметил, что конвоиру грозит опасность, и бросился на помощь, я давно следил за этим типом»; но только вторая половина ответа соответствовала истине, хотя никто бы не усомнился в том, что именно все так и было, что опасность, грозившая конвоиру, руководила поступками Матеуша, а не неприязнь к этому ничтожеству — Манусю.

А вообще человек не всегда точно знает, почему он поступает так, а не иначе.

Матеуш до сих пор никогда не задумывался над такими вещами и сейчас был несколько обескуражен. «Если я спас жизнь конвоиру, — думал он, — то я поступил правильно, но если Манусь не собирался стрелять в конвоира и вообще ни в кого, то мое вмешательство было верхом идиотизма и что хуже всего — истину знает только Манусь, только он может решить это дело».

— Он бы его продырявил, — сказал Феликс, когда они уже были в камере, — ты подоспел вовремя. Я и не заметил, что происходит.

— А если бы не ты, он бы меня продырявил.

— Черт побери! Никогда не знаешь, где нарвешься. Конвоир должен озолотить тебя.

— Я не ради этого рисковал собой. Может, и ты скажешь, что я выслуживался?

— Совсем неплохо бы было, если б нам теперь дали отпуск. Ты слышал, что конвоир говорил…

Феликс был прав, но Матеушу не хотелось в этом признаться.

— А тебя, Феликс, что толкнуло?

— Я за тобой. Гляжу, ты летишь, ну и я следом. А потом смотрю, дела твои плохи. Знаешь что, может, нам не только отпуск дадут, но и вовсе досрочно выпустят? Он говорил — бунт. И только мы двое…

— Ерунду болтаешь.

— Почему? Я не раз слышал и читал в газетах, что за такое до срока выпускали.