Богуслав Когут - Калина

— Ты меня не интересуешь.

Это была молодая женщина, довольно пышнотелая, но пропорционально сложенная, в ее фигуре было какое-то благородство и степенность, чего нельзя было сказать о лице, лишенном какого бы то ни было выражения, каких бы то ни было мыслей: лень, безразличие, пустота. Ее можно было бы назвать красивой, если бы не это начисто лишенное жизни лицо.

— Садись, Моника, поговори со мной. Что-то мне тоскливо.

— А Лель когда придет?

— Скоро.

Она села возле него, вытянула стройные ноги, опершись босыми пятками о землю, черные длинные волосы на ногах у нее как бы шевелились, и это показалось Борису смешным.

— Ты чего смеешься?

— Я тебе улыбаюсь, Моника.

— Обойдусь без этого.

— Ты что такая сердитая, кто тебя обидел?

— Лель обязательно придет? Не обманываешь меня? Чего ты так смотришь, бутылки не видел?

Из кармана жакета у нее торчало запечатанное сургучом горлышко бутылки.

— Это ты Лелю принесла?

— Могу дать и тебе.

— Я не пью.

— Господи, так я и поверила.

— Клянусь тебе, Моника, не пью. С тех пор как попал в эту переделку, капли в рот не брал.

— Капли — нет, стакан — да.

— Я тебе серьезно говорю, Моника.

Ладонью она ловко выбила пробку, закинула голову и, не касаясь губами горлышка, влила половину содержимого бутылки прямо в рот, остальное молча протянула Борису.

— Из бутылки я не пью.

— Можешь перелить.

— Пойдем ко мне наверх, Моника.

Борис нашел стакан, вылил содержимое бутылки.

— Твое здоровье, Моника.

— Я на здоровье не жалуюсь.

Он выпил, и в первый момент ему показалось, что Моника обманула его, что это вода, а не водка. Лишь немного погодя по всему телу разлилось знакомое тепло, на душе стало легко, пружина ослабла и блаженство захлестнуло его, хотелось смеяться.

— Садись, Моника, почему ты стоишь?

Она присела на тахту, вытянув волосатые ноги.

— Ну, когда же этот Лель придет?

— Придет. Куда ты спешишь?

— Ты что уставился на меня? Не нравлюсь?

— Вовсе я не уставился.

Ему хотелось сказать ей что-нибудь приятное, страшно хотелось, но ничего подходящего не приходило в голову. Он думал о ее жизни, которая ему вдруг показалась загадочной. Ведь Моника была когда-то неглупой девчонкой, окончила педагогический лицей, и ее отец, старый Гловацкий, гордился этим невероятно, потом она работала в детском саду в Гродеце, потом у нее родился ребенок, теперь все зовут ее «спиртная Моника»; молодая женщина, а так опустилась. Впрочем, кто знает, возможно, ей-то самой хорошо, совсем ведь неважно, кто что думает о нашей жизни, о нашем несчастье, важно, как мы сами это ощущаем.

— Чего молчишь, ты ведь сам меня пригласил.

— Ты сегодня не работаешь? — спросил Борис, лишь бы что-нибудь сказать.

— Мне не для кого работать.

— Пожалуй, верно. Почему ты замуж не выходишь, Моника? — Она пожала плечами.

— А почему ты не министр?

— Потому что не хочу.

— Вот видишь.

— Быть может, у тебя нет всего, что нужно?

— Небось хочешь проверить?

Из второго кармана она вытащила еще бутылку.

— Сколько их у тебя?

— Хватит.

Она отказалась от стакана, вылила водку прямо в горло, по-своему. Потом вытянулась поперек тахты, упершись плечами и головой о стену, довольно соблазнительно выделялась ее высокая грудь, и Бориса бросило в жар, он смотрел на нее, и ему почему-то показалось, что вся ее массивная женственность какая-то поддельная, лишенная смысла, и не нужная ни ей самой, ни другим; водка придала Борису энергии, захотелось двигаться — так всегда бывает после пятой-шестой рюмки, это самое приятное состояние, вот только жаль, что не удается его сохранить, вместе со следующими рюмками наплывает хаос, Борис становится вспыльчивым, резким, потом наступает тоска, какой не бывает в трезвом состоянии; интересно, а у Моники тоже так, и выпивает она для того, чтобы вызвать эту бездонную тоску и жалость к себе самой и вспомнить все свои обиды? Женщины с волосатыми ногами, говорят, страстные, а она — как колода, может, она исключение, подтверждающее правило, а может, и не исключение вовсе.

Он прикоснулся к ее упругой груди, она не прореагировала, он попытался поцеловать ее, она отвернула лицо, но не оттолкнула его, он принялся гладить ее все сильнее и сильнее.

Она нехотя поднялась, не то чтобы рассердившись, а просто равнодушно.

— Отстань!

— Почему ты такая…

— Катись-ка ты к черту, боров. Чего пристаешь!

— Не будь грубой, Моника.

— Иди к своей крашеной бабе, при чем тут я? Очень ты мне нужен.