Богуслав Когут - Калина

Получалось, что он здесь вроде попрошайки, бедного родственника или, быть может, блудного сына, но настолько хуже, чем блудный сын из библейского сказания, что у людей, некогда таких близких, не хватило для него не только отеческих, но даже обычных человеческих дружеских чувств, хотя он к ним эти чувства сохранил; возможно, даже не в людях дело, привязанность и нежность он питал не только к людям, но и к пейзажу, к воспоминаниям о времени, здесь проведенном.

В лесу, радующемся хорошей погоде, искрящемся и рвущемся к солнцу, Борис почувствовал себя опять опьяненным выпитой водкой и пожалел, что Моника мало принесла; он шел напрямик по делянкам по пояс в траве, перепрыгивая через поваленные пни, не чувствуя усталости, хотя пот стекал по лицу и шее. Споткнулся о камень, но не упал, заболела нога, давала о себе знать сломанная лодыжка, он пошел медленнее, внимательно оглядываясь по сторонам, и понял, что никогда здесь не бывал; он шел под гору, между высокими старыми соснами белели березы, тоже старые, покрытые толстой сероватой корой; лес поредел, и глазам открылась большая треугольная поляна, с одного конца залитая солнцем, трава, растущая буйными островками, в солнечном блеске напоминала застывший ледник, и только там, где была тень, захватившая уже большую часть поляны, трава приобретала живые краски и готова была колыхаться под порывами несуществующего ветра. Борис опустился на траву, опершись плечами о трухлявый пенек, и почувствовал усталость, его клонило ко сну, но он не будет здесь спать днем, чтобы потом ночью ворочаться с боку на бок и пугать тишину в опустевшем лесничестве. Низко под ветвями берез мелькнул ястреб, Борис, забыв о больном плече, непроизвольно вскинул ружье, целясь в птицу, и был поражен и обрадован — больная рука поднялась, впервые с того рокового дня он смог оторвать локоть от туловища. Не веря, он попробовал еще раз и опять получилось, даже какое-то время, какие-то несколько секунд, а может и больше, он держал руку поднятой; потом она опустилась, несмотря на усилия удержать ее, заболело плечо, сигнализируя, что не надо сразу требовать слишком многого; Борис громко рассмеялся, осмотрелся по сторонам, словно ища кого-то, с кем можно было бы поделиться радостью, но кругом было пусто и тихо, где-то неподалеку стучал дятел, исступленно бил клювом в глухой ствол березы, да издалека долетел протяжный свист паровоза, продленный лесным эхом; Борису раньше никогда не случалось, будучи в лесу, не радоваться одиночеству, жаждать общества, сегодня он впервые ощутил отсутствие рядом другого человека, почувствовал, как давит молчание, когда хочется обязательно говорить, даже не словами, а жестами, показать, как рука поднимается немного, но заметно; наверное, такое чувство испытывает мать при виде первого осмысленного движения грудного младенца, она бежит за мужем, бросается к соседям, ей необходимо похвалиться, поделиться своей радостью; но здесь, в лесу, не было никаких соседей, назойливых соседей, от которых обычно бежишь в лес. Он встал, собираясь идти, но куда — к Лелю, к Монике, к Калине? Кому из них небезразлично, что происходит с ним? Возможно, Здисю следует взять в расчет, если бы она была ближе, возможно и даже наверное Эва и Магда и еще Матеуш, четыре человека, это немного, так немного, что эта тишина леса не слишком большое преувеличение; он снова присел возле пня и даже не жалел, что взрыв радости был так краток, в сущности, он всегда был одинок, в плохом и хорошем, и только в серой обыденности рядом с ним были люди, вернее около него, при нем, но не с ним, быть может, это его собственная вина, а возможно, по-другому и не бывает, каждый человек живет всегда только возле других.

«Эй, там убили, да-а-а!» — услышал он свою песню, а может, только подумал о ней, она жила где-то в памяти, как заведенная музыкальная шкатулка, всегда готовая, ожидающая сигнала, толчка; а может, он действительно ее напевал, он не помнил этого, не только сейчас, но и потом, когда вспоминал эти минуты возрождения надежды, а в течение нескольких следующих дней он часто их вспоминал, но воспроизвести не смог.

Тень накрыла всю поляну, и нарастала звенящая, осязаемая тишина, она поднималась ввысь над кронами деревьев, теперь уже гудок далекого паровоза не дошел сюда, а застрял где-то поблизости; но вот что-то захрустело в лесу, Борис повернулся: меж серо-белых стволов скользил бледно-рыжий зверь, утопая по брюхо в траве. «Олень», — подумал Борис и поднес бинокль к глазам, но олень был какой-то необыкновенный, не очень большой и рога у него такие, будто зверь был помесью оленя с лосем; конечно, это лань, но Борис догадался не сразу, откуда здесь лани, никто в здешних лесах их не встречал, значит, он сделал открытие. А вот он никому не скажет о ланях, разве что Матеушу, когда тот вернется. Рогач какое-то время стоял не двигаясь и казался почти нереальным, затем повернулся и исчез в лесу. Борис напряженно всматривался в то место, где он стоял, однако животное больше не показалось, опять воцарилась тишина, и начали сгущаться сумерки, но все еще было тепло, сильнее стали запахи леса, терпкий запах брожения, сухого сена, лес всегда так пахнет в ласковый летний вечер, когда начинают отзываться олени, изредка и нехотя, будто готовя свои голосовые связки к гону, который вскоре должен начаться.