Богуслав Когут - Калина

— Думаешь, мы заслужили?

— Ну а тюрьму разве заслужили?

Феликс опять был прав. Тысячи точно таких же преступников ходят на свободе, и в тюрьму их не сажают, тысячи браконьеров, тысячи шоферов или мотоциклистов, в пьяном виде сидевших за рулем, не только ходят на свободе, но и окружены почетом и уважением; если бы слепую случайность заменить какой-нибудь эффективной системой, фиксирующей все нарушения закона, вот тогда бы восторжествовала справедливость. Чистейшая нелепость.

— Ты неправ, Феликс.

— Нет, прав.

— Кто попался, тот и должен таскать парашу. Иначе никакого порядка не будет.

— А так — есть?

— Надо иметь немного везения. А уж если его нет, то ничего не попишешь. Больше я выпивши за руль не сяду.

— А я вот достану свой обрез из пруда, клянусь, достану.

— Ну, это одни разговоры. Кто обжегся на молоке, тот дует на холодную воду.

— Нет, не разговоры. Только теперь я буду вести себя умнее.

«Как именно?» — хотел было спросить Матеуш, но почему-то сдержался и тут же понял, что боится, как бы Феликс не разоткровенничался, он не хотел знать о его намерениях. Он понимал, что его дружба с Феликсом, возникшая здесь, в тюрьме, не настоящая дружба, не родство душ, а всего лишь временный союз, что Феликс, который спас ему жизнь в этой нелепой и случайной драке, живет с ним в одной камере и вместе с ним рисковал заработать «вахту» при ремонте часов, как только их выпустят, станет ему совершенно чужим и далеким, более того, враждебным, будет избегать встреч с ним, ну, и Матеуш тоже будет избегать встреч; и каждый из них, обнаружив следы другого, почувствовав, что тот, другой, где-то рядом, повернется и уйдет в противоположном направлении; а если они и встретятся случайно, то вспомнят часы, Мануся, но все это их будет мало занимать, это будет лишь предлог, чтобы не говорить о другом; а возможно, все будет совсем не так, Матеуш будет последователен, будет выслеживать Феликса, а когда накроет его, передаст в руки прокуратуры; Феликс решит, что это подлость, а разве не будет подлостью избегать Феликса, закрывать глаза на его браконьерство; нет, Феликс не достанет свой обрез, это не так просто, человек всегда больше болтает, чем делает…

— Что задумался, Матеуш?

— Да я уже вижу наши фотографии в «Курьере»: герои, подавившие бунт уголовников. Может, медали какие получим?

— Ты не смейся.

— Я и не смеюсь. Получишь медальку, Феликс, купишь ружье, пойдешь на охоту…

Феликс громко расхохотался, что-то сказал об обращении грешников и еще что-то хотел добавить, но в коридоре послышались шаги и затихли возле их камеры, лязгнул ключ в замке.

На крыльце было довольно прохладно, и Борис спустился в сад, но и в саду маловато было солнца, ели отбрасывали длинную густую тень, кончик березовой скамейки только чуть-чуть высовывался за ее предел. Скамейку сделал Матеуш, по образцу мебели, которой Борис в свое время обставил еловую беседку. После долгих дождей, смывших все краски и запахи, воздух казался пустым и как бы не задерживал солнечных лучей, которые пронзительно и резко падали на землю; скамейка стояла в тиши, защищенная от ветра стеной дома, над ней раскинул ветки куст розы, последние кроваво-красные цветы, которые Калина не успела срезать и отвезти на базар в Гродец. Борис обнажил правое плечо, солнце набросилось на него, отчаянно припекая, ему приходилось время от времени прикрывать руку, чтобы не обгореть, он был убежден, что солнце лучше всякого кварца; как только засверкало солнце, кварцевая лампа, которую он привез было с собой, отправилась на заслуженный отдых. Он не очень верил в полезность этих процедур, но неукоснительно выполнял их, принимал солевые ванны, делал гимнастику и прогревания, чтобы в будущем ему не в чем было себя упрекнуть и, главное, чтобы лишить Здисю возможности произносить сакраментальную фразу: «Если бы ты меня слушался…» Он старался не думать о ней, но вечерами бросался на каждый телефонный звонок, а там неизменно спрашивали пана Леля. Иногда Борису казалось, что плечевой сустав работает лучше, чуть ли не на шестьдесят процентов восстановилась подвижность, а порой он снова приходил к выводу, что нет никаких улучшений, что он только обманывает себя и надеется.

— Здравствуйте! Леля здесь нет?

— Здравствуйте. Вы меня испугали, мадам.

— Никакая я не мадам, да и ты не такой большой барин, как тебе кажется, — ответила Моника. — Леля здесь нет?

— Его нет, но есть я.