Ольга Гладышева - Оползень

А что, если вопросы: зачем прожита жизнь и зачем я был в ней — подсознательный поиск выхода к чему-то, отражением чего является эта текучая действительность, непрерывное становление, изменение, полное разочарований, редко достающихся и так легко уходящих радостей? Если вообще нет того, что способно объяснить цель и смысл сущего, почему с таким упорством ищет его душа и мысль? А вдруг этот поиск — такое же заблуждение, как надежда отыскать перпетуум-мобиле? Неужели лишь упрямство и невежество заставляют томиться поиском? Не есть ли это поиск того, что никогда не может быть найдено, о чем нельзя даже составить отчетливого понятия?

Невесело ему было от таких рассуждений. В них открывалась какая-то иная сторона жизни, которая прежде ему была неизвестна. Он всегда любил практическое дело, а всякая там отвлеченность не для него. Он вздохнул. Наши поступки преследуют нас, и наше прошлое создает наше настоящее? Он никак не хотел с этим согласиться. Как мог из него, столь деятельного человека, образоваться доморощенный мыслитель? Но должен же он понять себя, и тогда, может быть, станут понятны его неудачи… Хотя что считать неудачей?.. Да, он нашел, чем всегда измерялась его жизнь, — желаниями и их исполнением. Жизнь делится не на годы и десятилетия. Она делится на радости и несчастья.

Он лежал в пропыленной траве, слушая, как слабо возится где-то неподалеку мышь, крадет с огородов провиант на зиму.

«Строитель внимает твердости земли во рвах для оснований», — сказал Ломоносов в работе «О слоях земных». Старинная торжественность этого простого технического замечания показалась ему сейчас особенно значительной, подобной откровению. Последние годы он ведь только и делал, что «внимал твердости» своих внутренних оснований, и находил неопределенность, рыхлость, слабость. Мелькало иногда желание рвануться, попытаться изменить жизнь. Но он не знал, что и как, и желание приходило все реже, уже не маня, не раздражая, ничего не обещая.

Тенью издалека следил за Осколовыми Николай Венедиктович. Он сросся с ними. Он не пытался узнавать подробности их существования; главное — они жили. Он искренно огорчился бы, узнав, что одного из них уже нет. Они должны были жить, чтобы ждать его. А он все оттягивал свой час, не спешил, потому что ему трудно было представить, что же дальше? Пока он откладывал свое перед ними появление, была у него выношенная, заветная цель. С ней жаль было расстаться, растратить накопленное. Пожалуй, теперь эта цель была единственным, что оправдывало пребывание Николая Венедиктовича в этом уныло-неприязненном мире с его трудовыми успехами на фронтах пятилеток, ежедневными рапортами Вождю и Учителю, с керосинками, коммуналками, карточками-стандартками. Репродукторы пели на каждом углу «Сулико», румяная девочка в тюбетейке улыбалась с плакатов, счастливая, что собрала много хлопка, солидные френчи с ватными плечами озабоченно несли по улицам портфели, истрепанные деловитостью их хозяев. Все это было глубоко отвратно Николаю Венедиктовичу. Дети учили наизусть в букварях стихи поэта Бедного: «Мужички пошли в Совет, все в Совет, все в Совет. А бабенки все им вслед, все им вслед, все им вслед». Чкалов перелетел через полюс, и челюскинцы благополучно выбрались изо льдов. Николай Венедиктович не понимал, почему это столь грандиозно и почему такая чрезвычайная глубокомысленная торжественность на лицах по поводу этих событий.

След Лирина он давно потерял. Совместное преступление не сблизило их навечно, как ожидал спервоначалу Николай Венедиктович. Напротив, с какой-то брезгливостью друг к другу и опаской все в компании поспешили разъехаться кто куда и адресами не обменялись. Василий Чернов, фальшивый заявщик, скучливо и разочарованно повторял: «Неужели к такому апофеозу предназначена была моя жизнь?» Будто его самого провели-надули! Какого ему еще апофеозу требовалось!.. Дочка его ресторанная, та действительно апофеозу не выдержала, сильно запила и скончалась, так что компания до того, как разбежаться, успела еще похоронить ее. Василий и раньше был слегка не в себе от разнообразия жизненных потрясений, а теперь, естественно, и вовсе «стильность особы потерял», как он выражался. Николай Венедиктович тоже жалел о Зоечке. Можно бы жениться на ней под старость, отучить ее пить и жить с ней в маленьком домике среди цветущих маттиол. Не пришлось!..

Судьба как будто складывается в результате действий других людей. Но это заблуждение. В действительности судьба человека зависит от того, как он воспринимает чужое действие и как он отвечает на него. Николай Венедиктович полагал, что нанесет удар чужой жизни, но разрушил лишь свою собственную, так как жизнь вообще превратилась в его врага.