Хуан Гойтисоло - Ловкость рук

Наверно, так продолжалось бы до бесконечности, если бы Селесте сама не заметила создавшегося положения. Однажды, склонив ко мне свое благоухающее личико, она спросила, люблю ли я -ее. Сердце мое бешено заколотилось: мне пришлось сделать над собой усилие, прежде чем я сказала «да». Тогда Селесте с улыбкой взяла меня за руки и сказала, что я могу навещать ее каждый вечер. «Мы все тебя очень любим»,— проговорила она. И тут я увидела, как из-за ее спины выглядывает множество ласково улыбающихся мне лиц. Селесте пригласила меня перед уходом домой; садясь в свой автомобиль, она еще раз обернулась и послала мне воздушный поцелуй.

В следующее воскресенье она не пришла на занятия, и я, подождав еще два дня и набравшись храбрости, пошла к ней домой на улицу Веласкеса. Самым тщательным образом, как только могла, я повязала волосы сиреневой лентой, а мама одолжила мне кожаную сумку гранатового цвета, в которой она хранила деньги: сдачу после рыночных покупок.

И вот я стояла с бьющимся сердцем у запертой двери, как мне помнится, стояла долго, прижавшись ухом к замочной скважине, подвергая себя риску быть застигнутой в такой некрасивой позе. Наконец я позвонила, и меня вдруг всю затрясло, как в лихорадке. Точно во сне, вошла я вслед за важной горничной в прихожую, где не решилась даже сесть; здесь я еще сильнее по-чувствовала своё безобразие и ничтожество. Так, довольно долго, я стояла, испытывая одновременно ужас и радость, готовая вот- вот разреветься, пока наконец не пришла Селесте.

Она была прекрасна как никогда, на ней был костюм из тонкого шелка с маленьким кружевным воротничком. «Карамба, вот сюрприз»,— сказала она, но я поняла, что пришла некстати. Селесте, однако, расцеловала меня в обе щеки и усадила в кресло.

Быстрые взгляды, которыми она окидывала меня с ног до головы, выдавали ее нетерпение. «Так, так... наконец-то ты решилась меня навестить...» Она вышла, чтобы принести мне угощение, и тут я заметила вазу с фруктами в буфете: большие, круглые, словно лакированные плоды, такие бывают только в богатых домах, казалось, служанка специально начистила их до блеска.

В эту минуту я услышала в соседней комнате голоса и через открытую дверь увидела группу нарядно одетых девушек, которые с любопытством разглядывали меня. Мне пришла в голову нелепая мысль: они нарочно меня поджидали. И я почувствовала, как краснею.

Селесте также испытывала неловкость и стала вдруг оправдываться: «Это одна из тех девочек, которые ходят на катехизис;» она оказалась такой любезной, что навестила меня. Анна, милочка, подойди поцелуй моих подруг». И девицы, словно передавая меня из рук в руки, стали поочередно прикладываться ко мне своими нежными шелковистыми щечками. «Она мечтает стать балериной». Глаза их зарыскали по моим худым ногам, и, когда они стали забрасывать меня дурацкими вопросами, я вдруг почувствовала, как во мне закипает ненависть, я готова была провалиться сквозь землю.

Когда я возвращалась домой по шумным улицам среди снующей толпы, мне казалось, что я осталась одна-одинешенька на всем свете, без друзей и поддержки, словно никому не нужный и неведомый цветок.

Несколько дней спустя к нам пришел старый приятель моего отца. Его только что уволили с работы в связи с недавними забастовками. Насколько я поняла, он принадлежал к одной из левых партий. Я слышала, как после ужина он спорил с отцом, и ночью никак не могла уснуть. Он говорил, что в будущем должна быть уничтожена благотворительность, и хотя я толком не разобрала значения его слов, в них .было что-то такое, что смущало и трево-жило меня. \

На следующий день, едва проснувшись, я Кинулась к отцу с вопросом:

— Чего хотят революционеры?

Отец мой был человек недалекий. Помявшись немного, он наконец ответил:

— Они хотят разрушить существующий порядок и призывают к революции.

Я начинала кое-что понимать и спросила: т

— А ты революционер?

Отец набил трубку.

— Нет, я не революционер. Я полагаю, что каждый должен сам заботиться о себе.

Я перебила его:

— А те, кто не могут?

Он не нашелся, что ответить, и ушел.

Этот разговор взбудоражил меня и в то же время оставил какое-то гнетущее чувство. Я догадывалась, что могу быть чем-то полезной людям, но не знала, как это сделать. В тот же вечер я снова пристала к отцу с расспросами:

— А революционеры убивают своих противников?

— Да,— отвечал отец.— Этим людям ничего не стоит пролить кровь.

Внезапно престиж политических партий вырос в моих глазах. «Есть люди, которые убивают, и люди, которые позволяют убивать себя»,— подумала я и вдруг почувствовала, что принадлежу к первым.