Хуан Гойтисоло - Ловкость рук

Шум с каждой минутой нарастал. Люди, стоявшие подальше от трибуны, совершенно беззастенчиво поворачивались к депутату спиной. А те, что стояли за квартал от площади, совсем не заботились о приличиях: они лезли в свалку, хлопали в ладоши, свистели. Враги — так называл этих людей ее отец — маршировали вдоль шоссе. Это были плохо одетые парни, которые несли плакаты и клеили листовки на деревьях и стенах домов. КО ВСЕМ РАБОЧИМ ГОРОДА И ДЕРЕВНИ, СОЦИАЛИСТАМ, ПРОСТЫМ ЛЮДЯМ! Далее следовал мелкий типографский шрифт, который Анна не могла разобрать: мама научила ее пока что читать только большие печатные буквы. Демонстранты очень понравились Анне. Полгода назад девочке довелось увидеть с крыши дома выезд цирка Крона. Теперешняя демонстрация очень походила на этот выезд, правда, была намного беднее.

Колонна при виде темной массы полицейских сомкнутыми рядами продолжала свой марш по параллельной улице: МЫ... БОРЬБА... ДОВОЛЬНО! Анна не понимала, что было написано на плакатах, но хлопала в ладоши изо всей мочи. Мужчины шли, высоко подняв крепко-крепко сжатые мозолистые кулаки. Возле них было немало оборванных женщин, они смеялись п визжали. Какие-то ребятишки шныряли между рядами демонстрантов, размахивая своими боевыми трофеями: цветными лентами, бешено трепетавшими на ветру флажками.

Замыкал шествие щуплый цыганенок, который бил в огромный барабан, раза в два больше его самого, настоящий там-там. Рядом с ним семенила девочка-цыганка в невероятно грязном пестром платье, она размахивала руками, точно стуча на невидимых кастаньетах, пела и плясала. Анна с ужасом увидела, что цыганочка была босиком. Ее смуглые ноги быстро и ловко месили пыль на шоссе. Чумазая фигурка подскакивала к людям, кланялась, посылала воздушные поцелуи и вновь волчком кру-жилась вокруг маленького цыгана.

Анна, прижав к груди флажки, стояла с застывшим от изумления лицом. Грязная цыганка прямо заворожила ее. Анне страшно хотелось заговорить с этой девочкой, поцеловать ее. Анне даже казалось, что блестящие глазки цыганки наблюдают за ней. Демонстранты уходили. С развевающимися на ветру знаменами они уходили вдаль по шоссе. Как смотрела им вслед Анна! Вернитесь! Вернитесь! Ей хотелось броситься за ними. Цыганенок с барабаном бежал вприпрыжку, цыганочка поднимала юбки и показывала всем голый задик. Маленькие тела были полны жизни и веселья.

Анна плакала и повторяла выкрики толпы: «Долой, долой!» Призывы листовок мешались в ее голове со словами оратора* Слезы бежали по ее щекам. Она ничего не понимала. Ей было только восемь лет!

— Депутата,— пояснила Анна,— звали Франсиско Гуарнер; со временем он стал для меня символом всего самого ненавистного на свете. Добренький, нежный и ласковый с детьми. Ограниченный, но воспитанный, богатый, с хорошими манерами.

Анна рассказывала Агустину, что уже несколько лет она следит за головокружительной карьерой депутата. Гуарнер был подставной фигурой, манекеном, марионеткой, но в глазах буржуа — в тесном мирке ее родного дома, где царила отчужденность,— он был воплощением доброй старины, старинных манер и либерального восприятия жизни — всего того, что молодежь, чуявшая накал приближающейся борьбы, страстно желала похо-ронить навсегда. Убить его — значило бы нанести смертельный Удар тем концепциям, которые он представлял. «Атмосфера насыщена кровью,—писал сам Гуарнер.—Молодежь словно издалека чует это. Очень странно. Очевидно, я становлюсь стар...» и заканчивал статью словами, которые у ее родителей вызывали бурное одобрение: «В мое время все было иначе. Тогда люди по крайней мере вели себя благопристойно». Анна с победоносным видом протянула Агустину вырезку из газеты и на его вопрос, не тогда ли возникла ее неприязнь, махнула рукой.

— Это началось много позже,— сказала она.— Я долгое время находилась под влиянием матери, была забитым, безликим существом. Мать была сумасбродна, непостоянна и добра. Ее советы неизменно носили утешительный характер, подобно наставлениям в почтенных книгах, где объясняется, как победить робость или преуспеть в коммерческих делах. Они были нелепы и пусты, как скорлупа орехов: «Доверяй самой себе». Или: «Веди себя так, чтобы можно было извлечь выгоду из твоих знаний». Мать произносила эти наставления очень убежденно, но ее слова пролетали мимо моих ушей и не оставляли во мне ни малейшего следа.

Педагогические пособия, которые она покупала, запутали ее вконец, а расплачиваться за это приходилось мне. Мать вовсю старалась вырастить из меня полезного человека, она боролась с моей робостью, но так, что робость эта только увеличивалась. Мать заставляла меня наряжаться в школьную форму и вместе с ней посещать богатых дам, у которых она когда-то служила. Там она представляла меня как умненькую и воспитанную де-вочку. «Гораздо более развитую, чем ее сверстницы».