Хуан Гойтисоло - Ловкость рук

Иногда она водила меня в незнакомые дома, где, по ее словам, какие-то чудесные дети «очень-очень хотели со мной подружиться». Сопротивляться было бесполезно. Мать была непоколебима как скала: она никогда не отказывалась от того, что забирала себе в голову. И мне приходилось идтй в гости туда, где меня никто не ждал, подниматься по лестнице к ненавистной двери, дергать тоскливо дребезжащий звонок. Не раз, всматриваясь в мое возбужденное лицо, какая-нибудь важная дама интересовалась, не больна ли я.

В свою очередь и мне приходилось принимать гостей — какого-нибудь разряженного мальчишку, которого тоже насильно приволакивала его мамаша. Я представляла себе, как этот мальчишка упирался, а мать заставляла его идти, приговаривая: «Хочешь не хочешь, а ты должен пойти и вести себя прилично. Я обещала этой бедной женщине, и ты не смеешь подводить меня. То, что у них нет денег, вовсе не причина презирать их. Во всяком случае, эта девочка твоя сверстница, и ты можешь поиграть с ней». От таких мыслей моя робость только увеличивалась. Я вся краснела и прилагала нечеловеческие усилия,

чтобы вымолвить хоть слово.

Мамаша лелеяла мечту, что моя судьба будет совсем не похожа на ее, она не хотела, чтобы я училась стряпать, и раздражалась, когда я говорила ей, что в конце концов стану такой же работницей, как она. «Ложь! — кричала она.—Клянусь всем святым на свете, ты не будешь работать на фабрике. У тебя артистические задатки и манеры настоящей сеньориты». И почти незаметно для самих себя мы начинали жаркий спор; она старалась доказать мне, что я умна, а я упорно настаивала на своей посредственности. Я мучила ее: «Ты же знаешь, что говоришь неправду. Напрасно ты хочешь обмануть себя. Я такая же, как все: некрасивая и вульгарная, как многие девочки». Отец с неудовольствием и неприязнью наблюдал за нашими перепалками.

Мать была и тщеславней и умнее отца, который был всего- навсего простым столяром и чтил, как нечто незыблемое, свое мужское превосходство. Он полностью предоставил матери воспитывать меня и никогда не нарушал им же самим установленного правила.

Мама была благодарна ему за это и в разговоре со мной называла его «твой бедный отец». Она всегда оправдывала отца, если он обижал меня, объясняя его грубость тем, что он много работает, устает. Но всякий раз, как я думаю об этом, мне кажется, она нарочно потворствовала отцовским выходкам с тайной целью еще больше отдалить нас друг от друга. В глубине души мать была страшной эгоисткой и даже в мыслях не могла допустить, чтобы я любила кого-то, кроме нее. Говоря о нашей семье, она всегда подчеркивала нашу с ней обособленность: «Только ты и я, доченька. Остальное нас не касается!»

Восемь лет назад, когда мне было пятнадцать, я посещала уроки катехизиса для девочек из богатых семей. По воскресным утрам они прямо-таки осаждали местного священника. Это были девочки из привилегированного общества, они приходили к нам в чистенькие аудитории, играли с нами и дарили нам игрушки и сласти. Мама спала и видела, как бы протащить меня в их круг. Для этого она заставила меня ходить на занятия по воскресеньям, и я скрепя сердце исполняла ее прихоть.

В воскресной школе я познакомилась с девушкой по имени Селесте. Это была худенькая, изящная, очень воспитанная девушка, и я с первого дня прямо влюбилась в нее. Я видела в ней воплощение своей мечты: стать настоящей балериной. Ежедневно

Селесте брала уроки танцев и однажды даже показала мне несколько фотографий, на которых была изображена в греческой тунике.

С тех пор все переменилось в моей жизни. Целую неделю я нетерпеливо ждала воскресенья, чтобы иметь возможность увидеть ее вновь, с наслаждением слушать ее мелодичный голосок, вдыхать нежный аромат, исходивший от ее тела. Она заметила мое обожание и стала оказывать мне предпочтение. Я сделалась ее любимицей. Я называла ее «сешюритой Селесте», но она противилась этому. «Ради бога, Анна,-Уговорила она,— мы подруги и должны говорить друг другу «ты». Тйазывай меня просто Селесте».

Селесте в моих глазах была воплощением сокровенной мечты: существом из высшего класса, и одно то, что я находилась с ней рядом, наполняло меня счастьем. Мало-помалу я привыкла считать дни, которые оставались до встречи с ней. По воскресеньям я вставала чуть свет, напяливала на себя гадкую школьную форму и пулей летела в приходскую церковь, а сердце у меня готово было выскочить от радости.

Меня очень интересовало, чем занимается Селесте в течение недели, но я не осмеливалась спросить ее об этом и только терялась в догадках. Жизнь ее представлялась мне тайным заповедником, куда я никогда не получу доступа. Стоило мне подумать об этом, как я вспоминала о непрочности нашей дружбы, и душа моя трепетала: мне казалось, что Селесте больше не придет на катехизис, и я замирала от ужаса. Мысленно я не раз обращалась к ней с вопросами. Вдали от нее я разговаривала с ней бойко и решительно и вела себя отважно и смело. Но стоило мне подойти к ней, как вся эта мнимая храбрость оставляла меня, и я едва могла пробормотать несколько слов.