Бернар Клавель - В чужом доме

Она подняла голову, прищурилась, посмотрела на него и спросила:

— Вот как? Вы входите в профсоюз? Это хорошо.

— Ну, членов профсоюза у нас немного. Многие боятся, а может, они не согласны. Так что на сегодняшний день мы еще мало чего можем добиться. Но секретарь секции уверяет, что в конце концов большинство войдет в профсоюз, я думаю, он прав. А когда мы соберемся с силами, наступят, конечно, перемены.

Мишлина, казалось, была очень заинтересована. Она покачивала головой и почесывала висок кончиком ручки.

— А что у вас за профсоюз? — осведомилась она.

— Всеобщая конфедерация труда. Знаете, у них там смелые ребята.

Она опять покачала головой, и на губах ее появилась гримаса, которую он принял за улыбку восхищения.

— Отлично, — проронила она. — Отлично. А об этом ты рассказал матери?

Мальчик посмотрел на нее, потом, выбирая слова, спросил:

— Вы считаете, что я должен ей рассказать?

Мишлина рассмеялась.

— Ну, не знаю, — сказала она. — Тебе виднее.

— Дело в том, что она и по этому поводу, пожалуй, расстроится.

— Напротив, если она будет знать, что есть кому постоять за тебя, она будет спокойнее.

— Так-то оно так, но мама не слишком во всем этом разбирается, да и отец не больше. Как знать, правильно ли они поймут.

— И все же на твоем месте я бы им рассказала. Если ты им все как следует растолкуешь, они, конечно, поймут…

Мишлина не закончила фразы. В контору вошел мужчина в белом халате. Она поздоровалась с ним, потом, поцеловав Жюльена, легонько подтолкнула его к двери и сказала:

— До свиданья, милый. Работай получше. До свиданья.

Мальчик возвратился домой и всю остальную часть дня провел, слоняясь по комнатам. Он даже поднялся на чердак сарая. Там, в углу, между кучей сена и двумя старыми чемоданами, стоял большой ящик с игрушками. Жюльен опустился на пол, взял в руки саксофон, уже местами тронутый ржавчиной, потрогал пальцами клавиши, которые туго поддавались, но не решился поднести ко рту покрытый пылью мундштук трубы. На толстой балке под навесом висела гладкая веревка и гимнастические кольца.

Отец, вставлявший стекла в раму, спросил:

— В Доле занимаешься гимнастикой?

— Нет, не получается, — ответил Жюльен. — А ты?

— Я каждое утро подтягиваюсь на кольцах и малость упражняюсь. А на днях я проходил мимо городского спортивного зала, когда там шла тренировка. Тюр-ко, инструктор, и говорит им: «Смотрите, ребята, вон идет ветеран из Жуанвиля, бьюсь об заклад, он и сейчас еще утрет нос многим из вас». Я подошел ближе. И говорю: «Возможно, и так». Он спросил, сколько мне лет. «Шестьдесят четыре стукнуло». Среди этих ребят было двое твоих приятелей, они меня знают. Они крикнули: «Господин Дюбуа, поработайте на кольцах!» Ну, я им кое-что показал. Поглядел бы ты на них, на этих мальчуганов, когда я спрыгнул на землю!

Жюльен смотрел на отца. Тот перестал работать и разминал в руке ком замазки. Упругие мускулы на его предплечье перекатывались под смуглой кожей. Старик ударил себя рукой в грудь и сказал:

— Вот только после этого проклятого кровоизлияния мне воздуха не хватает. А то бы я им еще не так утер нос, можешь быть уверен!

Он снова принялся промазывать оконное стекло. Жюльен направился в глубь сада. Мать полоскала белье в лохани возле колонки.

— Накачать тебе воды, мама? — спросил мальчик.

— Нет, сынок, спасибо, я уже кончила.

Она распрямилась и потерла рукой поясницу.

— Мне кажется, ты здесь скучаешь.

Жюльен пожал плечами.

— Что ты, — возразил он, — что ты!

Он подбирал слова; потом слегка наклонился над наполненным водою большим баком, переделанным из старой деревянной квашни, еще ближе подошел к матери и скороговоркой объяснил:

— Понимаешь, у меня слишком мало времени, я не могу ни за что приняться. Да и что можно успеть за один день?

— И то верно, — прошептала мать, — тебе скоро ехать. С минуту они стояли не шевелясь, глядели друг на друга и улыбались.

Небо все еще было светлое, но солнце уже скрылось за холмом.

Жюльен уехал из Лона с чувством некоторого облегчения. Да, все тут было, как прежде: и дом, и сад, и родители, — но что-то, казалось, исчезло. И поэтому все представлялось каким-то пустым, почти непостижимым. В автобусе он попробовал, как накануне, предаться мечтам, но пассажиров было много, и ему весь путь пришлось стоять. Полдороги он заставлял себя думать только о девушке с улицы Пастера, то и дело повторяя шепотом:

— Надо с нею поговорить… Я с ней поговорю… Я с ней поговорю.