Бернар Клавель - В чужом доме

— Это я.

— Господи! — воскликнула мать.

Отец сидел, положив обе ноги на открытую дверцу топки. Он молча поднялся с места, оставил газету и очки на столе, шагнул вперед и поглядел на Жюльена.

— В этой шляпе ты похож на хулигана, — заявил он.

Жюльен поспешно снял шляпу. Матери пришлось подняться на цыпочки, чтобы поцеловать сына.

— Как ты вырос, — сказала она. — Как ты вырос.

Он нагнулся и поцеловал отца.

— Да на тебе чужой костюм, — удивилась мать.

— Мой не налезает.

— Господи! — повторила она. — Стало быть, теперь тебе вся одежда мала.

— Да, но кое-как я ее натягиваю.

— Ты привез с собой белье для починки?

— Ох, позабыл.

— Но я ведь тебе напоминала в последнем письме. И о чем ты только думаешь?

Жюльен пожал плечами.

— Ну, а шляпа? — спросил отец. — Она, надеюсь, тоже не твоя?

— Нет. Мне ее дал товарищ.

— Не желаю тебя видеть в ней. Сразу становишься похож на хулигана.

— Ты, верно, проголодался, — сказала мать.

— Да, немного.

— Вас там хорошо кормят?

— Он вырос и окреп, — заметил отец, поглядев на плечи Жюльена.

— Я теперь поднимаюсь по лестнице на целый этаж с мешком в сто килограммов на спине, — похвастался мальчик.

Отец улыбнулся. Провел рукой по усам, потом по лысой блестящей голове, обрамленной редким венчиком коротких белых волос, слегка кашлянул и сказал:

— В мое время мешки с мукой весили сто двадцать килограммов. Их привозили по железной дороге, а я отправлялся за ними на станцию в телеге, запряженной лошадью. Вдвоем с помощником мы грузили по сотне мешков в день…

— Ты ему уже рассказывал об этом раз двадцать, Гастон, — вмешалась мать.

— Ладно, ладно, знаю: все, что я говорю, вам не интересно.

Отец снова взял в руки газету, мать подошла к плите и стала передвигать на ней кастрюли. Жюльен оглядывал кухню, теперь она казалась ему совсем крошечной.

— Ну, а твой хозяин? — спросила мать. — Славный он человек?

Отец снова отложил газету и сдвинул на кончик носа небольшие очки в железной оправе. Чуть наклонив голову и подняв глаза, он поверх очков поглядел на сына.

— Ничего, неплохой, — ответил мальчик.

— Вид у тебя не очень-то довольный, — заметил отец. — Ну, а работа тебе хоть нравится?

Жюльен кивнул.

— Конечно… конечно, нравится.

— А что ты уже умеешь делать? — спросил отец.

Мальчик задумался. Он вспомнил печь, мойку, заказы. Видя, что Жюльен не отвечает, отец спросил его:

— Умеешь месить тесто для бриошей?

— Нет еще, не умею. Этому в первый год не учат.

— А вообще тесто месить умеешь?

— Умею приготовлять заварной крем, замешивать тесто для пирожных с кремом… взбивать белки для меренг.

— Руками?

— Нет, взбивалкой.

— А еще что?

— Я уже многое умею, всего не перескажешь.

Отец снова почесал лысину, похлопал рукой по газете и сказал:

— Вот странно, когда я его слушаю, у меня такое впечатление, что ремесло кондитера ему не больно по душе.

Мать пожала плечами и возвратилась к плите.

— Ему все еще внове, — заметила она. — Ты слишком многого хочешь.

Отец вздохнул, поправил очки и опять принялся за чтение. Жюльен смотрел на него. За то время, что они не виделись, отец еще больше сгорбился, ссохся, его смуглое лицо стало еще морщинистее. Вдоль лба словно провели прямую линию, ниже нее лоб был покрыт загаром, а выше оставался белым и блестящим. Мать все так же высоко зачесывала седые волосы, шея у нее сильно загорела, а сама она была все такая же маленькая и сухонькая, с мускулистыми и большими руками; кожа на ладонях была жесткая, словно дубленая.

— А тетю ты часто видишь? — спросила она.

— Да.

— Как они там поживают?

— Хорошо.

Мать замолчала, подошла к стенному шкафу, достала три тарелки и поставила на стол. Отец сложил газету. Теперь все молчали. Ничто не нарушало тишину ночи. В плите тихонько гудел огонь, пламя лизало дрова, небольшой чайник посвистывал, выбрасывая длинную струю пара.

Жюльен оглядывал кухню. Все здесь было привычно: коврик, лампа под абажуром, украшенным бисером, деревянная лестница, что вела в комнаты, скромная мебель, шкатулка с зимним пейзажем… Он узнавал все. Это был его дом. И, несмотря на это, ему тут было как-то не по себе, он ощущал смутную тревогу.

Мать разлила суп по тарелкам и села напротив Жюльена. Посмотрела на него, улыбнулась, глубоко вздохнула и спросила:

— Но ты хоть не чувствуешь себя там несчастным?

— Что ты, мама, мне там очень хорошо.

Она взглянула на мужа, потом снова на сына и сказала: