Бернар Клавель - В чужом доме

Доменк как будто смутился. Он раскрыл книгу, полистал ее, после чего снова положил на стол.

— Мне хотелось, чтобы ты проучил этого здоровенного болвана, который на три года старше тебя и слишком много о себе мнит.

Жюльен смотрел на Пилона, у того все лицо было в крови. С минуту он еще следил за поединком, потом спросил у Доменка:

— Как ты думаешь, смогу я боксировать?

— Что за вопрос! Когда ты хочешь, то отлично дерешься.

— Нет, я не о том. Могу ли я по-настоящему заниматься боксом… как профессионал? Сделать это своей карьерой? Понимаешь?

Доменк покачал головой; он улыбался, однако взгляд его выражал грусть.

— Между вашим дурачеством и настоящим боксом, дружище, — проговорил он, — целая пропасть… Ты этого еще не понимаешь, слишком молод.

Он замолчал и посмотрел на середину комнаты, где подростки осыпали друг друга ударами под аккомпанемент возгласов и ругательств.

— Взгляни, — сказал Доменк, — и они называют это боксом. Ну, их это, может, и забавляет, но меня совсем не трогает.

Доменк глубоко вздохнул и снова взял книгу.

— Что ты читаешь? — поинтересовался Жюльен.

— «Огонь» Барбюса. Только не читаю, а перечитываю.

Жюльен посмотрел на книгу: на обложке была фотография, изображавшая солдат в окопах.

— Книга о войне, — заметил он.

— Нет, книга против войны. А это не одно и то же.

Доменк снова принялся за чтение. Между тем бой прекратился, и подростки препирались друг с другом. Жюльен некоторое время прислушивался к спору, но потом в ушах у него снова прозвучал голос Доменка: «Между вашим дурачеством и настоящим боксом — целая пропасть». Несколько минут назад, стаскивая перчатки, Жюльен подумал о девушке с улицы Пастера. В тот миг ему казалось, что мечта, которой он предавался в автобусе, близка к осуществлению. Ему чудилось, будто он видит в одном из кресел первого ряда, возле самого ринга, лицо, обрамленное длинными локонами; и лицо это улыбалось ему одному.

Мальчик стал машинально листать журнал, лежавший на столе. Он разглядывал иллюстрации, не вдумываясь в то, что они изображают. Вдруг Доменк спросил:

— Что ты думаешь по этому поводу?

— Ты о чем?

— Да об этом, черт побери.

И он указал на страницу с цветными фотографиями. Жюльен вгляделся внимательнее. Фотографии изображали большой парк с зеленеющими аллеями. Возле крыльца виллы стоял огромный американский автомобиль. Рядом было изображено внутреннее убранство комнаты с золотистыми листьями на коврах.

— Переверни страницу… — сказал Доменк. — Гляди-ка, тут два пруда, бассейн для плавания. А если прочтешь текст под снимками, тебе станет противно.

— Очень красиво, — заметил Жюльен.

— Красиво, не спорю. Красивая гниль. Так вот, видишь ли, если б люди не были столь ограниченны, то этакий журнал, к слову сказать, наиболее отвратительный среди реакционных журналов, мог бы служить для нас лучшим средством пропаганды.

— Не понимаю.

— Как, разве ты не согласен? По-моему, достаточно тем, кто умирает с голоду, всего лишь раз посмотреть на такие снимки, чтобы стать коммунистами.

Жюльен покачал головой. Доменк продолжал:

— Ну, вот, а эти глупцы еще умудряются экономить на картофеле и выкраивают деньги на подобные журналы! И, можешь поверить, они их покупают не для того, чтобы взять на заметку субъектов, выставляющих напоказ свою роскошь, и в один прекрасный день рассчитаться с ними, — нет, они просто раскрывают рот при виде такого богатства. — Доменк с горечью рассмеялся. — Мечта служанки! Очаровательный принц. Роскошная машина. Кинозвезда, которой можно стать за какой-нибудь месяц при помощи рекламы! Словом, неожиданное богатство, слава! И, подумать только, встречаются же люди, что покупают эту белиберду, но жалеют деньги на членские взносы в конфедерацию труда.

Доменк утратил обычное спокойствие, но, несмотря на гнев, голос его звучал ровно. Он еще долго говорил о кинозвездах, об идиотском восхищении, которое они вызывают у молодежи, об истинном таланте и дутой славе, что вспыхивает, как фейерверк, и тут же гаснет. Жюльен слушал его. Ему был не совсем понятен гнев Доменка, и все же мальчику казалось, что этот невысокий тщедушный юноша с черными живыми глазами и подвижным лицом знает нечто важное, хотя и трудно поддающееся определению, нечто такое, о чем другие даже не подозревают.

Жюльен долго слушал Доменка; но мало-помалу он погрузился в собственные мысли, и голос, звучавший у него над ухом, превратился в смутный шепот. Однако, когда тот заговорил о войне, мальчик вновь навострил уши. Доменк говорил необычные вещи, такие, каких ему никогда не доводилось слышать. Для него, Жюльена, война воплощалась в различных историях, которые десятки раз рассказывали отец и другие старики, воплощалась она и в двух фильмах — «Деревянные кресты» и «На западном фронте без перемен». Но прежде всего война была рвом, вырытым в глубине сада, рвом, где он часто играл. Война была и хижиной под старым самшитом, и деревянным ружьем; она была и помятой каской, и комьями земли: мальчишки запускали ими в стены; разлетаясь, эти комья превращались в маленькое облачко пыли. Пока Доменк говорил, в памяти Жюльена вставали далекие четверги: когда родители отправлялись на рынок, товарищи приходили к нему, вместе с ним окапывались во рву и отражали атаки мальчишек с Солеварной улицы. Правда, происходило это очень редко… Словом, война была для него в конечном счете подшивкой иллюстрированных журналов, которые он десятки раз перелистывал; она была неотделима от острого желания освободиться из-под опеки домашних и быть вместе с другими, со школьными товарищами, игравшими в войну не только по четвергам.