Бернар Клавель - В чужом доме

В конце концов она остановилась на синем костюме в белую полоску.

Купила также белую сорочку и синий галстук. Приказчик сложил все это в большую картонную коробку, и мать направилась к кассе.

— Вы должны мне сколько-нибудь уступить, — сказала она.

Кассир произвел подсчет и сбросил два франка. Жюльен и мать вышли из магазина.

— Терпения у них хватает, — заметил мальчик.

— Это их обязанность. Если б деньги доставались нам легче, я бы столько не торговалась, можешь не сомневаться.

Они шли теперь по Безансонской улице.

— А башмаки? — спросила мать. — Они еще впору?

— Сандалии пока хороши. А вся остальная обувь жмет.

— Гогда надо купить и башмаки. Пойдем.

Они двинулись к площади Насьональ. Дойдя до церкви, мать внезапно остановилась и посмотрела на Жюльена.

— Я очень расстроена, — пожаловалась она.

Он подумал, что она говорит о смерти дяди Пьера.

— Еще бы! — сказал он. — Я тоже.

Она опустила голову, потом вновь посмотрела на сына.

— Мы так редко видимся, — промолвила она. — А в письмах не обо всем напишешь. Хочу воспользоваться тем, что я здесь, и поговорить с тобою. Знаешь, ты сильно огорчил меня.

Жюльен нахмурился. Мать колебалась. Мимо шли люди. Она некоторое время провожала их глазами, потом снова заговорила:

— Когда ты приезжал в Лон, то ходил к брату. Его, помнится, не было, и ты видел Мишлину?

— Да. Ну и что?

— Так вот, дня через два после этого мы оказались с ней с глазу на глаз. Пора тебе знать, что есть вещи, о которых матери слышать не очень-то приятно.

— Не понимаю, — буркнул Жюльен.

Она вздохнула.

— Ты не слишком рассудителен, сынок. Словом, ты отлично знаешь, что… что… — Она умолкла, немного подумала, потом прибавила: — Ты отлично знаешь, Мишлина меня недолюбливает. И она была очень рада мне досадить. Когда мы встретились, она спросила: «Ну как, есть вести от вашего коммуниста?» Неужели ты думаешь, мне приятно выслушивать такие слова?

— Но… Но я никогда ей ничего такого не говорил…

— Разве ты не рассказывал ей о профсоюзе, о конфедерации труда и уж не знаю о чем еще?

Жюльен покачал головой.

— Неужели ты думаешь, что умно поступил? — настаивала мать.

— Не думаю, что я поступил неправильно. К тому же она как будто одобряла меня.

— Ох, сынок, да она что хочешь скажет, только бы развязать тебе язык!

— А потом, все это ее не касается.

Мать помолчала. Лицо ее приняло горестное выражение.

— Ну, а мне? — спросила она. — Почему ты мне ничего не сказал?

— Просто в голову не пришло.

— Не хитри. Ты ничего не сказал потому, что великолепно понимал: меня это не обрадует. Зачем ты дал себя уговорить?

— Никто меня не уговаривал.

— Не самому же тебе пришла в голову мысль записаться в члены конфедерации? Разве до приезда в Доль ты когда-нибудь слышал о ней?

— Не знаю… Созвали собрание, все пошли туда.

У матери был смущенный вид.

— Надо выйти из этого профсоюза, — сказал она. — Не хочу, чтобы ты оказался в руках всяких проходимцев.

— Они вовсе не проходимцы, мама.

— Ты их не знаешь.

Жюльен поколебался и посмотрел на мать: в глазах ее застыла мольба.

— Это ты их не знаешь, мама, — прошептал он.

— Ох, сынок, если только отец узнает!..

— Надеюсь, ты ему не сказала?

— И ты еще спрашиваешь, дрянной мальчишка! Я взяла слово с Мишлины, что она тоже ничего ему не скажет. Не думаю, что она посмеет… Она мне обещала.

Перед мысленным взором Жюльена возникла маленькая контора и Мишлина, сидящая в кресле. Он сжал кулаки.

— Не то что я ей очень верю, — продолжала мать, — но думаю, она не посмеет. В свою очередь, я обещала ей хорошенько пробрать тебя. Объяснить, что представляют собой эти люди.

Она остановилась. На лице ее появилось напряженное выражение: она размышляла. Длинные морщины протянулись от глаз к впалым щекам, другие морщинки обозначились в углах рта.

— Не делай глупостей, милый. Не надо. Я так беспокоюсь о тебе.

Жюльен покачал головой.

— Я-то хорошо знала, что ты еще слишком мал, что тебе рано уезжать из дому.

Мать произнесла эти слова очень медленно, тихим, дрожащим голосом. Потом прибавила со вздохом:

— Ох, сынок, сынок… Совсем-то ты еще не разбираешься в людях.

Они двинулись дальше. Несколько раз мать повторяла, что он должен остерегаться; потом, после долгой паузы, снова сказала:

— Теперь ты уже достаточно взрослый, можешь понять. Ты ведь знаешь, Поль мне не родной сын. Он меня недолюбливает, но особенно надо остерегаться Мишлины.