Джон Ирвинг - Человек воды

— Куда мы едем? — спрашиваю я снова, чувствуя, как подпрыгивают под головой ее колени, что, по всей видимости, объясняется ухабистой дорогой. Я вижу, как в окне клубится пыль; я вижу плоское небо без единого облачка, без единой белой полоски самолетного следа.

— Увидите, — говорит она, и ее рука соскальзывает с руля, чтобы погладить мою щеку, источая чудесный невинный запах духов.

Затем — снова в яму и из нее; я почти уверен, что мы покинули пыльный ухабистый проселок, потому что за окнами нет больше пыли и колеса глубоко уходят в мягкую почву; иногда слышен звук, который в Айове может означать лишь одно — стерни или кабанью кость. Мы явно сменили направление, потому что солнце пригревает мои коленные чашечки под новым углом. Потом я слышу, как скользят шины, будто по мокрой траве. Я начинаю бояться, что мы застрянем где-нибудь у черта на рогах и что нам вместе с «эдселом» придется торчать всю ночь в каком-нибудь соевом болоте.

— Где над нами будут крякать одни лишь утки, — бормочу я, и Лидия слегка встревоженно смотрит вниз на меня.

— Однажды меня возил сюда один парень, — роняет она. — Иногда тут можно увидеть одного-двух охотников, но больше никого. Правда, мы всегда можем натолкнуться на машину охотника.

«Один парень, — думаю я, — интересно, была ли она уже осквернена?» Но она, словно угадав мои мысли, торопливо добавляет:

— Но он мне не понравился. Я сказала ему, чтобы он отвез меня обратно. Однако я запомнила, как мы сюда добирались. — Она на мгновение высовывает кончик языка, чтобы смочить уголки губ.

Потом — тень и спуск; почва становится более твердой и ухабистой; я слышу под колесами «эдсела» шуршание и улавливаю сосновый запах — в Айове это не редкость! Машина цепляет ветку, что заставляет меня подпрыгнуть и ткнуться носом в рулевое колесо.

Когда Лидия останавливается, мы оказываемся в густой заросли молодого сосняка, старого валежника, плосколистного папоротника и ноздреватого, наполовину вымерзшего мха. Вокруг грибы.

— Видишь, — говорит она, открывая дверь и спуская ноги на землю. Обнаружив, что там мокро и холодно, она застывает спиной ко мне, болтая ногами.

Мы на холме, покрытом неряшливой порослью деревьев и кустарников. Позади нас скошенная пшеница и соевые поля; впереди и довольно далеко внизу, видимо, Коральвиллское водохранилище, замерзшее по краям и покрытое зыбью посредине. Если бы я был охотником, то я бы устроил засаду здесь на холме, запрятался бы глубоко в папоротник и ждал бы ленивых уток, совершающих короткие перелеты от одного поля к другому в поисках пиши. Они низко спустились бы к земле, особенно самые жирные, отражая блестящую гладь воды своими брюшками.

Но тут я наклоняюсь через подлокотник «эдсела» и вытягиваю ноги прямо в маленький зад Лидии Киндли; на какое-то мгновение у меня создается впечатление, будто я выталкиваю ее из машины. Но я лишь дотронулся до ее спины, и она, обернувшись через плечо, заносит ноги обратно и захлопывает дверцу.

В багажнике одеяло и пиво, которое, по словам Лидии, купила выглядевшая постарше соседка по комнате. Кроме того, отличный сыр, теплый круглый хлеб и яблоки.

Перебравшись через спинку переднего сиденья, она разложила еду на заднем, и мы, накинув поверх себя одеяло, устроили что-то вроде уютной палатки. Маленький кусочек сыра прилип к голубой жилке на запястье Лидии Киндли, и она сняла его своим быстрым язычком, глядя, как я наблюдаю за ней; ее скрещенные ноги уставились коленями прямо в меня.

— У вас на локте хлеб, — прошептала мне Лидия, и я идиотски хихикнул.

Она убирает ноги и стряхивает одеяло, чтобы избавиться от крошек; я наблюдаю, как хлеб падает на пол; я вижу, как ее юбка задирается до самых бедер, когда она притягивает меня ближе к себе. На ней детская розовая комбинация с голубыми цветочками, напоминающая мне одеяльце в кроватке Кольма.

— Я думаю, что я люблю вас, — говорит она.

Но я отмечаю размеренность каждого слова, настолько хорошо продуманного, что я догадываюсь: она лишь упражняется в произношении. Словно догадавшись, что что-то не так, она поправляется:

— Мне кажется, что я уверена, что люблю вас. — Прижимая ко мне свою стройную ножку, она переносит вес на бедро и осторожно притягивает мою голову к себе. Мое сердце утыкается в ее колени.

На ее трусиках те же самые проклятые голубые цветочки. Ее цвета — детские; такие веселенькие милые вещички для «юных мисс».

Она снова изгибается и слабо притягивает меня за уши, сознавая, что я вижу ее цветочки.