Джон Ирвинг - Человек воды

Одно мое ухо освобождено — теперь море шу-мит только с одной стороны, моно. Я замечаю, как рука Лидии падает на пол и теребит жакет. Что там в рукаве?

— Презерватив, — шепчет она. — Девушка из моей комнаты… у нее нашелся один.

Но я не могу всунуть руку в обшлаг ее жакета, и она вынуждена встряхнуть его, приговаривая:

— Там на талии потайной кармашек… — Для чего?

Ее груди расходятся: я вижу, как она закусила губу и как часто дышит. Потом она резко вздрагивает, и завернутый в фольгу презерватив скользит по ее животу к моему лбу; затем ребра опадают, и прелестная, маленькая округлость живота напряглась; по бедрам проходится дрожь. Краем глаза я замечаю, как ее свободная рука раскачивается, запястье расслаблено, в ладони зажат какой-то губчатый шарик, должно быть мякиш ржаного хлеба, вырванный от середины свежего батона. Ее бедра требовательно и плотно обхватывают мое лицо, затем мягко опадают на сиденье, и рука, сжимавшая хлебный мякиш, роняет его.

Я слышу, как рвется и хрустит фольга; интересно, она тоже слышит? Я кладу голову ей на грудь, чувствуя биение ее сердца. Ее локоть упирается в сиденье, кисть безвольно свисает к полу. Запястье согнуто под таким острым углом, что кажется сломанным, тонкие пальцы упали вниз, неподвижные; затянутое облаками солнце пригревает сквозь окно, еще достаточно яркое, чтобы его лучи отражались в кольце, подаренном ей в честь окончания школы, — оно ей великовато и криво сползает.

Я закрываю глаза в ложбинке между ее грудей, ощущая сладкий запах карамели. Но почему мне в голову лезут мысли о скотобойнях и всех юных девушках, изнасилованных во время войны?

Ее бедра мягко сжимают мое защищенное острие; помолчав, она спрашивает:

— Разве вы не хотите остального?

И моя слабая эрекция опадает, мое естество съеживается внутрь своей кожаной оболочки и прячется окончательно, когда Лидия Киндли расслабляет бедра.

— Пожалуйста… — снова тихо шепчет она. — Что-то не так?

Я медленно поднимаюсь, становясь на колени меж ее ног; я ощущаю, как ее пальцы цепляются за мои плечи сильнее; в широкой ложбинке между ее грудей пульсирует нежная голубая жилка. Словно лишившись чувств, она безвольно роняет руку, прикрывая пушистый треугольник внизу. Это место у «хорошенькой и юной» остается нетронутым — пока! Но для кого?

Я чувствую, как скатывается презерватив, а тем временем Лидия Киндли спускает ноги с сиденья и говорит:

— Я не просила вас любить меня. Я никогда не делала этого раньше, ни с кем другим, и мне все равно, что вы обо мне думаете… Разве вы этого не поняли? О господи!.. Черт, какой же наивной дурой я была…

Она сгибается пополам, как если бы у нее внезапно схватило живот, и зарывается лицом в колени, прядь волос касается края ее рта, и под этим знакомым мне углом между локтем и коленом, совсем близко — грудь, чересчур маленькая и идеальная, чтобы свисать вниз; она торчит, будто бы нарисованная, слишком совершенная, чтобы быть настоящей.

— Все это очень сложно, — пытаюсь объяснить я. — Никогда не нужно оставлять решение за мной.

Я нащупываю ручку дверцы и распахиваю ее, чтобы впустить внутрь оживляющий холодный воздух. Я стою, замерзший и голый, на скрипящем влажном мхе и слышу, как Лидия шурует в машине. Обернувшись, я едва уклоняюсь от своих ботинок — забравшись с ногами на заднее сиденье, она вышвыривает из машины мои пожитки. Не говоря ни слова, я подбираю каждую вещь, сворачиваю рубашку и прижимаю к груди. Не помня себя, Лидия бросает свои вещи с заднего сиденья на переднее, потом с переднего на заднее, и снова по кругу.

— Позволь мне, пожалуйста, отвезти тебя домой, — прошу я.

— Пожалуйста! — взвизгивает она; а через холм, словно брошенные в мою голову камни, низко летят утки, черные в наступивших сумерках; испуганные, они резко меняют курс, издав громкий крик при виде голого дурака, держащего над головой свои шмотки.

Теперь я наблюдаю, как Лидия, обнаженная, мечется в «эдселе». Она запирает все дверцы. Как есть нагишом, она садится за руль, упираясь восхитительными сосками прямо в клаксон. «Эдсел» дергается, изрытая из заржавевших труб густое облако серого газа. Я застываю на месте, не пытаясь даже шелохнуться, уверенный, что Лидия собирается переехать меня, но она дает задний ход. Остервенело крутя руль, она выскочила назад в ту самую колею, которая привела нас сюда. Разворачивая неуклюжий «эдсел», она дернулась вперед, и ее грудь, наконец, зашевелилась, как живая. Я опасаюсь за сохранность ее сосков на клаксоне.