Джон Ирвинг - Человек воды

Бигги топает ногой, давя в себе стон «затравленного животного.

— Постарайтесь дышать помедленней, мистер Бингхэм, и не вешайте трубку, — советует мой отец. — Я сейчас буду…

Суетясь где-то на заднем плане, моя мать произносит:

— Я в больницу за кислородом, Эдмунд…

— Мистер Бингхэм! — кричит в трубку мой отец, в то время как Бигги пинает плиту ногой, издавая стон досады. — Притяните колени к груди, мистер Бингхэм! И не пытайтесь говорить!

Я вешаю трубку.

Корчась, словно от смеха, Бигги стремительно проходит мимо меня в коридор, потом в спальню и хлопает дверью. Издаваемые ею свистящие звуки напоминают дыхание бедного мистера Бингхэма с его барахлящим сердцем.

Не замеченный ночным сторожем, я провожу ночь в алькове с диссертациями, хранящимися в айовской библиотеке, в одном из многих залов четвертого этажа, обычно заполненных потными студентами с бутылками колы у каждого. И в каждой бутылке, в мутной коричневой жидкости плавают сигаретные окурки. Даже из другого конца зала можно услышать, как они шипят, когда их бросают в бутылку.

Однажды, уже доводя диссертацию до полного завершения, Гарри Пете, выпускник Бруклина, штудировавший какой-то документ на сербохорватском, откинулся всем своим весом на спинку стула и вылетел из своей кабинки задом; отталкиваясь ногами все быстрее и быстрее, он просвистел мимо нас, мимо всего длинного ряда столов. В самом конце прохода четвертого этажа он врезался в стеклянную панель, разбив и стекло и голову, однако не вылетел на стоянку машин под окном, где бедный Гарри Пете наверняка уже видел себя распростертым на капоте чьей-нибудь тачки.

Но я никогда бы не сделал такого, Бигги.

В «Аксельте и Туннель» есть одна трогательная сцена, когда Аксельт одевается и вооружается, собираясь сразиться с постоянно воюющими Гретсами. Он прилаживает защитные накладки на колени, на плечи и почки и, как принято, прикрывает жестяным колпаком свое естество, в то время как несчастная Туннель умоляет возлюбленного не покидать ее. Следуя ритуалу, она срывает с себя одежды, распускает волосы, расстегивает ножные браслеты, обнажает запястья и высвобождается из корсета, пока Аксельт продолжает обвешиваться цепями и облачаться в железо. Аксельт пытается разъяснить ей смысл войны (del henskit af krig), но она не желает слушать. Тут к ним вламывается Старый Так, отец Аксельта. Старый Так тоже в полном боевом облачении, но застежку на его груди — или что-то в этом роде — заело, и он пришел, чтобы ему помогли. Разумеется, он смущен видом жены своего сына, обезумевшей и полуобнаженной, но, вспомнив свою собственную молодость, он догадывается, о чем они спорят. Поэтому Старый Так пытается утешить обоих. Старческой рукой в шипастой перчатке он крепко шлепает по заду Туннель, вместе с тем давая Акссльту мудрый совет: «Det henskit af krig er tu overleve» (Смысл войны заключается в том, чтобы уцелеть в ней).

Это натолкнуло меня на мысль, что точно таков смысл получения PhD — и, вероятно, моей женитьбы. Такое сравнение глубоко потрясло меня тогда.

Проходя мимо стоянки машин, куда едва не вывалился бедный Гарри Пете, я украдкой слежу за юной Лидией Киндли, скрывающейся от меня в горбатом сине-зеленом «эдселе». На ней плотно обтягивающий фигуру костюм грушевого цвета с короткой юбкой, который делает ее старше.

— Привет! А у меня тут «эдсел»! — говорит она. И я думаю: «Ну, это уж слишком!»

Но ее бедра под юбкой внушают чувство безопасности, к тому же я знаком с ее коленями, поэтому они меня не пугают. Какое облегчение ошутить, как под моей головой поднимается и опадает ее нога, нащупывающая тормоз и акселератор.

— Куда мы едем? — спрашиваю я обреченно, слегка поворачиваясь на ее узких коленях.

— Увидите, — говорит она.

И я поднимаю глаза на ее грудь, слегка выступающую под тканью, потом выше — на подбородок; я замечаю, как она осторожно закусила нижнюю губу. Из выреза костюма выглядывает яркая ржаво-желтая блузка, из-за которой скулы Лидии выглядят загорелыми, цвета лютика. И я вспоминаю себя и Бигги на поле под монастырем в Катцельдорфе с бутылкой монастырского вина среди лютиков. Я прижимаю букетик лютиков к ее соскам, от этого они становятся ярко-оранжевыми, и она краснеет. Потом Бигги держит пучок над моим ярко освещенным солнцем членом. Кажется, от этого он становится абсолютно желтым.

— «Эдсел» не мой, — сообщает мне Лидия Киндли. — Это машина моего брата, но он сейчас служит.

Новая угроза поджидает меня, куда бы я ни повернулся. Здоровенный братишка Лидии Киндли, крутой парень из «синих беретов», является по мою душу с точно отработанными ударами в ключицу, чтобы обрушить на меня свою страшную месть за осквернение его сестрицы и его «эдсела».