Уильям Сатклифф - А ты попробуй

– Я иду на зов. Ты можешь присоединиться ко мне, мы можем встретиться потом, но я не собираюсь приносить свое предназначение в жертву твоим куриным мозгам.

– А я не собираюсь неизвестно сколько тебя дожидаться. У нас был маршрут, и мы собирались ему следовать. Я приехал смотреть страну, а не торчать здесь. Я еще не сошел с ума. Переться в Индию и ничего в ней не видеть? Я уезжаю. Я еду в Гоа.

– Невыдержанность – это так по-западному. Тебе этого не понять, потому что ты давно превратился в пародию на самого себя.

– Я превратился в пародию на самого себя? Не смеши меня.

– Ничего в этом нет смешного.

– Ты... ты... да ты просто дура. Это же элементарно. У тебя не хватает ума даже на то, чтобы быть пародией на саму себя. Ты пародия на свою дуру-подружку. Твоя Фиона – самая большая идиотка, которую только видела земля, а ты из кожи лезешь, чтобы стать на нее похожей! Да на тебя жалко смотреть.

– Если бы ты сказал мне это неделю назад, я может и рассердилась бы. К счастью для тебя, я очень изменилась за последние несколько дней, и слишком хорошо теперь себя знаю, чтобы такое мелкое циничное говно, как ты, могло вывести меня из равновесия. Моя сущность отныне для тебя непроницаема. Ты не в состоянии меня оскорбить, потому что ты... ты просто КУСОК ГОВНА! ТЫ НИЧТОЖЕСТВО, ЖАЛКИЙ, НОЮЩИЙ, ФАЛЬШИВЫЙ, СОПЛИВЫЙ МАЛЬЧИШКА! Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! Я НЕ ЖЕЛАЮ С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАТЬ! ЕБАНЫЙ МУДАК! МЕНЯ ТОШНИТ ОТ ОДНОГО ТВОЕГО ВИДА!

Вот так я остался один. Рэнджа похитило семейство, Лиз превратилась в Харе-Кришну, Джереми и раньше был потерян для человечества. А больше я никого в этой стране не знал.

Пушкар мне к этому времени надоел. Теперь, после ссоры с Лиз, я просто обязан был уехать – нужно доказать самому себе, что я не боюсь остаться один, но сама мысль о путешествии в одиночестве превращала мои и без того скукоженные внутренности в сдутый резиновый мяч.

Я не хотел быть один. Просто не хотел и все. И лишь общество единственного в мире человека было хуже одиночества – общество Джереми.

В этом задрипанном Пушкаре не было даже железнодорожного вокзала. До ближайшего – в Аджмере – надо было два часа добираться на автобусе. Я сходил на станцию, взял билеты, вернулся обратно, я вдруг стал понимать, как чувствуют себя заброшенные старики – те, которые так любят бродить без цели по паркам, кормить уток, жевать бутерброды из бумажных пакетов и приставать к прохожим с дурацкими разговорами. Было тоскливо до жути. В девятнадцать лет я превратился в одинокого пенсионера.

Никогда прежде я не чувствовал вокруг себя такой пустоты. Это было фантастическое ощущение – минутами оно мне даже нравилось, но я прекрасно понимал, что пройдет совсем немного времени, и я завою от тоски.

Мы с Лиз планировали остановиться в Удайпуре, потом в Ахмедабаде, потом в Бомбее, и уже оттуда отправиться в Гоа, но я решил плюнуть на все маршруты и двинуться в Гоа напрямую. Это означало пропустить полстраны, но я боялся даже подумать о том, что придется жить в отелях, где нет ни одного белого. То есть, кто-нибудь там наверняка будет, но я уже знал по опыту, что в больших городах туристы не слишком приветливы. И не так уж мне хотелось смотреть на Удайпур, Ахмедабад и Бомбей. Города, как города – ничего особенного.

Если мне удастся, стиснув челюсти, добраться до Гоа, может я смогу привести себя там в чувство и даже найти новых друзей. Зуб даю, после Гоа у меня будет с кем путешествовать. Может даже, это будет девчонка. В Гоа происходят самые невероятные вещи.

Я открыл Книгу – на первой странице в ней имелась карта, и масштаб ее был такой, что толщина моего мизинца соответствовала ровно двум сотням миль. Я измерил расстояние от Пушкара до Гоа – шесть пальцев. Не может быть. Тысяча двести миль? Я понятия не имел, что эта страна такая огромная.

Тем не менее. Я захлопнул книгу. Путь предстоял неблизкий. В конце концов, могло быть и хуже. Кроме всего прочего, у меня осталось еще двести презервативов. (К счастью, презервативы хранились в моем рюкзаке, и пусть она валит куда угодно – я заберу с собой все.)

С билетом в кармане весь остаток дня я просочинял прощальную речь, которую намеревался произнести перед Лиз – в результате получилось вот что:

"Я понимаю, как нелегко нам было друг с другом, и чья бы ни была в том вина, мы не имеем права утверждать, что расстаемся друзьями – но я хочу, чтобы ты знала: я прощаю все то плохое, что ты мне сделала, и не держу больше на тебя зла. Я желаю тебе удачи на пути твоих духовных исканий и благодарю за то, что ты дала мне возможность путешествовать по Азии в одиночестве.”