Уильям Сатклифф - А ты попробуй

– Мыть?

– Да – я очень любила это делать.

– ЧТО?

– Это тяжело сначала, но когда привыкаешь, возникает удивительное чувство.

– Какое?

– Ты понимаешь, что смог это сделать, это очень... хорошее чувство.

– Какое?

– Ты чувствуешь себя хорошим человеком. Чувствуешь, как улучшается твоя карма. Чувствуешь, как смываешь с себя все эти ужасные предрассудки, с которыми ты родился, снимаешь шелуху и снова становишься чистым, как ребенок, соскребаешь грязь, наросты, паршу. Это восхитительно.

– Ах, я должна туда попасть, – сказала Лиз, – просто обязана.

– Но неужели это не угнетает?

– Ах, нет! Напротив. Лепрозорий полон оптимизма.

– Но ты же только что сказала, что они неизлечимы.

– Да, но они такие замечательные. Я хочу сказать – у них ничего не осталось, семьи отказались от них, они обречены, но они смеются и они полны жизни.

– Странно.

– Это правда.

– Это невозможно.

– Это правда. Там проводятся специальные собеседования. В хоспис огромная очередь, и чтобы туда попасть, надо пройти собеседование и доказать, что у тебя верное отношение к жизни.

– Что значит верное?

– Положительное. Больные должны смотреть на вещи с оптимизмом. Я хочу сказать – если они будут все время жаловаться, девушки, которые им помогают, будут чувствовать себя несчастными и ничему не научатся.

– То есть там для вас подбирали специальных больных?

– Так работают все больницы. Я хочу сказать – если у тебя неподходящая болезнь, ты туда не попадешь. Если ты недостаточно болен, ты тоже туда не попадешь. Это просто один шаг дальше. Еще раз повторяю, за ними там уход лучше, чем в любой другой больнице. Поэтому там такая хорошая атмосфера. Это замечательное место.

– Это противно.

– Что – думаешь, лучше бы за ними вообще никто не ухаживал?

– Нет, но отбирать пациентов ...

– Их все равно приходится отбирать. Я хочу сказать – прокаженных в этой стране столько, сколько листьев на деревьях.

– Да, но...

– На самом деле, между нами говоря, правительственная программа дает свои результаты, и скоро больных станет не хватать.

На этом интересном месте появилась Каролин.

– Прии-вет, – пропела она.

– Прии-вет, – пропела в ответ Фиона. – Тебе лучше?

– Чуть-чуть.

– Еще ходила?

– Три раза.

– О Господи. Значит становится хуже?

– Ммм.

– Может стоит обратиться к врачу?

– Мы же договорились, что не верим врачам.

– Можно поискать гомеопата.

– Если ты так считаешь...

– Ты больна? – спросила Лиз, светясь от сострадания.

– Ага, я не вылезаю из туалета и похудела на двадцать фунтов.

– Ты похудела на двадцать фунтов? – переспросила Лиз.

– Ага.

– Ох, везет же.

– Да, конечно, но я начинаю немного волноваться, потому что постоянно чувствую слабость.

– Как вы можете не верить врачам и работать в больнице? – спросил я.

– Это была не больница, а хоспис, – сказала Фиона. – Врачи лечат, но не исцеляют.

– Какая разница? – Врачи лечат болезнь. Целители исцеляют человека.

– Кто вбил вам в головы всю эту хуйню?

Лиз зверски на меня посмотрела.

Появление Фи и Каз возвестило начало конца. Лиз теперь вставала рано, до завтрака они ходили к озеру медитировать, и под их влиянием она стала превращаться в нечто среднее между принцессой Анной, матерью Терезой, Ганди и Рэйчел Грант [22].

Рэндж между тем слетал с катушек. Все началось с того, что он купил себе кальян – сложное переплетение трубочек и конусов, придуманное для того, чтобы выкуривать сразу огромное количество гашиша. Одного кальяна вполне хватило бы, чтобы неделю продержать в ступоре население небольшого городка, вроде Барнета. Рэндж, однако, взял себе привычку выкуривать целый кальян в одиночку. На завтрак. Потом еще один на обед.

Если куришь косяк, то максимум через две затяжки к тебе обязательно подвалит незнакомый стрелок, усядется рядом и в надежде на халявную траву начнет заводить разговоры. Рэнджев кальян наоборот всех распугивал. Одной его индусской морды с выпученными глазами, присосавшейся к странному, похожему на небольшой промышленный холодильник сооружению, было достаточно, чтобы наш обычно полный бродягами дворик выметало до блеска. Дым, который он производил, был тяжелее воздуха, и Рэндж сидел один, погруженный в сизые клубы, радостно вращал глазами и громко ругался с родственниками, которые время от времени являлись его воспаленному воображению.

Вообще-то, я ничего не имею против наркотиков, но на этой стадии Рэндж уже не мог составить мне хорошую компанию. Он вообще не мог составить никакую компанию. В результате почти все время в Пушкаре я проводил в обществе Уилбура Смита.