Уильям Сатклифф - А ты попробуй

Этот подъем длился несколько полноценных секунд, после чего депрессняк навалился снова.

Комната отдыха оказалась весьма аккуратной и чистой, но нагоняла тоску не меньше, чем грязная. Чистота в комнате, пустая кровать рядом, узор на полу, дыра в оконной сетке, собственный рюкзак – все, на что бы я ни посмотрел, словно сговорилось довести меня до хандры.

Тогда я решил написать домой – может это меня взбодрит. Нашел на дне сумки чистые открытки с видами Манали и усадил себя за колченогий столик в углу комнаты.

Дорогие мама и папа,

Удайпур очень интересный и живописный город на юге Раджастана. Я только что приехал и планирую посмотреть завтра отель “Озерный дворец”, где снимали кино про Джеймса Бонда. Лиз покинула меня и теперь с двумя фифами неизвестно где, так что я совсем один и чувствую себя немного подавленно. Живот у меня тоже ведет себя непонятно, боюсь, что могу заболеть, и это будет очень не ко времени, потому что ухаживать за мной теперь некому. Но вы не волнуйтесь. Я уверен, скоро все исправится.

Целую,

Дэйв.

P.S. Как дела дома?

Я сунул открытку в карман рюкзака, выключил свет и лег в постель. Простыни были относительно чистыми, но в своем хреновом настроении я никак не мог отделаться от мыслей о том, сколько народу спало до меня на этой кровати, и какие действа разыгрывались на этом матрасе на радость участникам. Тело стало чесаться, и я решил, что надо отвлечься.

Я зажег свет, раскрыл книгу и принялся успокаивать себя тем, что главному герою этого романа было гораздо хуже. (Его выворачивало до самых кишок посреди мексиканской пустыни, он бегал там голый и думал, что он собака.) Но как я ни старался, мне было не сдвинуться дальше первой фразы, я просто лежал и слушал, как стучат за окном поезда.

Я снова выключил свет, попытался заснуть, но не мог – Лиз не выходила у меня из головы. Я нечего не мог поделать, я ясно видел, как она, Фи и Каз сидят кружком, смеются, медитируют и пиздят обо мне. Потом я твердо решил переключиться на что-нибудь другое и не думать больше о том, как веселится эта троица, пока я, одинокий и всеми покинутый, лежу здесь, в пустой комнате. Замена оказалась еще хуже: голова моя с готовностью принялась считать, сколько дней я уже в Индии, и сколько еще осталось. Мне просто необходимо было выяснить, прошло уже больше половины или меньше, хотя какое это имело значение – все равно еще долго, и все равно эти дни окажутся один хуже другого.

Единственный способ прекратить жуткие прыжки с одного кошмара на другой – это собрать их вместе и выкинуть из головы. Ничего не выходило: Лиз, Фи, Каз, Джереми, моя мама и экзотический азиатский секс в привокзальной комнате отдыха города Удайпура прочно заполнили мой несчастный мозг. Я попытался открутить пленку назад и помедитировать как они, но ничего полезного на ум не шло.

В конце концов, я стал повторять снова и снова “ноль, ноль, ноль”, чтобы прогнать из головы все другие слова, а оставшиеся силы пустил на то, чтобы представить себе пустой ящик. Ничего не помогало, становилось все хуже и хуже, но совершенно неожиданно для себя я понял, что все-таки заснул – судя по тому, что проснулся, и что в комнате было светло.

Этим новым днем я почувствовал себя чуть-чуть лучше и даже позавтракал в вокзальном ресторане. Не так уж плохо быть одному. Я чувствовал себя достаточно бодро, и это был хороший знак. Народ в ресторане сидел группами, и я подумал, что в своем одиночестве выгляжу загадочно. Тоже неплохо. Никогда раньше я был ни для кого загадкой. И в довершение ко всему омлет оказался очень вкусным. Да – день начинался неплохо. Вчера было ужасно, но сегодня – я решил это твердо – будет хороший день.

Хрен там. От Удайпура до Ахмедабада со мной в купе ехали: ребенок, который непрерывно ныл; девица, которая непрерывно ела; подросток, который лупил ребенка, который непрерывно ныл; их мамаша, которая лупила ребенка, который непрерывно ныл и жаловался, что брат его лупит; и ее супруг, у которого был такой вид, словно он готов повеситься прямо здесь и сейчас. Они занимали так много места и орали так громко, что все одиннадцать часов дороги я чувствовал себя работником социальной службы, явившимся по делу к психованному семейству.

Вокзал в Ахмедабаде вонял говном – буквально – и я уговорил кассира продать мне билет на ближайший поезд, сообщив, что в Бомбее у меня рожает жена, и покорив таким образом еще одну вершину лжи и цинизма.