Уильям Сатклифф - А ты попробуй

Протягивая мне билеты, он прищурил глаз и сказал, что посадил меня как можно ближе.

В вагоне меня встретили ледяные взоры и напряженные спины. Период одинокого пенсионера закончился – теперь я был вонючим стариком в грязном макинтоше.

Через некоторое время мужик, сидевший рядом со мной, радостно улыбнулся и спросил:

– Эти девочки – твои подружки?

На нем была нейлоновая рубашка вся в пятнах пота, а с волос чуть ли не капало сало. Мы были притиснуты друг к другу, и все мои попытки освободить между мной и им хоть немного пространства приводили только к тому, что его липкие телеса тут же заполняли промежуток.

– Нет. Не мои подружки, – ответил я.

– Ты иди разговаривать с девочками, правда?

– Нет. Я не разговориваю с девочками.

– Почему?

– Они не друзья.

Мужик смотрел на меня, как на сумасшедшего частично из-за того, что я коверкал английский язык еще хуже, чем он, но в основном потому, что я не собирался общаться с девочками.

– Они не хорошие девочки, – сказал я, надеясь, что достаточно ясно объяснил ситуацию.

– Они красивые девочки, – отвечал он, многозначительно тараща глаза.

– Можете мне поверить, это редкостные бляди.

– Что?

– Плохие девочки. Плохие девочки.

– Плохие девочки – хорошо.

– Нет. Только не эти. Эти плохо.

Он сочувственно покачал головой, видимо все-таки считая меня сумасшедшим.

– Как тебя зовут, дорогой? – спросил он.

– Дэйв.

– Ты откуда?

– Из Англии.

– Ахх. Англия очень хорошо. Ты женатый?

– Нет.

– Чем ты работаешь?

– Студент.

– Ах, очень хорошо.

Тут он иссяк. Повисла неловкая тишина. Надо было задать ему те же вопросы, но у меня не было сил. Тишину нарушил мужик, сидевший напротив – вид у него был такой больной и несчастный, что я боялся до него дотронуться – он наклонился вперед с явным намерением пожать мне руку.

– Привет, – сказал я, слегка передернувшись.

– Добрый день, милый, – отвечал он, сжимая мою ногу. – Как тебя зовут, дорогой?

– Дэйв.

– Ты откуда?

– Из Англии.

– Ахх. Англия очень хорошо. Чем ты работаешь?

– Студент.

– Ты женатый?

– Нет.

– Ах, очень хорошо.

Наконец-то я познакомился с местными жителями. Можно даже назвать это межкультурным обменом – я просто торчу.

Через несколько часов Лиз, Фи и Каз вышли – я сделал вид, что не заметил. По вагону они двигались медленно и важно, но едва оказавшись на платформе, припустили со всех ног.

Теперь я точно остался один.

Мужик с сальными волосами подался вперед, цокнул языком, щелкнул пальцами и объявил:

– Красивые девочки.

Я вдруг понял, что он хотел сказать. На международном языке липких ебливых мужиков, этот набор жестов означал: жаль, парень, они все равно не для нас.

Я цокнул языком, откинулся назад и пожал плечами.

Он засмеялся и похлопал меня по колену.

Грустно было сознавать, что я так свободно разговариваю на языке липких ебливых мужиков.

Когда поезд подъехал к Удайпуру, в купе кроме меня почти никого не осталось. На платформе было темно и тоже почти пусто. Почти пусто – по индийским стандартам: опустив глаза, можно было рассмотреть несколько дюймов свободной земли, а не только кишащее человечество.

Я вышел на привокзальную площадь, и стал искать такси или рикшу. Несмотря на поздний час, город выглядел оживленным. После прощальной беседы с Лиз я чувствовал себя обязанным посетить в этом городе не только вокзал, но и еще какие-нибудь достопримечательности.

Появился водила и стал затаскивать меня в свою рикшу, но я огрызнулся так резко, что он отстал. Похоже, Джереми был прав, мелькнула у меня мысль, когда говорил, что стоит научиться грубить, и эти люди тут же оставят тебя в покое. И что ты даже не заметишь, как изменился – просто они будут приставать все реже и реже.

Эта мысль наполнила меня радостью, но секунд через тридцать мне стало стыдно, и я снова впал в депрессняк. В моем положении, однако, было очень важно не пасть духом, и я решил выдать себе индульгенцию за этот небольшой грех. Я не собирался торчать в Удайпуре особенно долго. Надо было взять на вокзале комнату отдыха (такие гостиничного типа комнаты есть в Индии на каждой железнодорожной станции), утром сесть на поезд и отправиться в Ахмедабад.

Я вернулся на вокзал и встал в очередь за билетами.

Все билеты во второй класс оказались проданы, и, как часть нервоукрепляющей программы, я разорился на первый. На эти деньги можно было жить четыре дня, зато появился шанс поправить настроение.