Григорий Терещенко - Медсанбат

Женщина улыбнулась и позвала Аленку. Дверь приоткрылась, и Павел увидел девчат, которые лежали прямо на полу на матрацах. Аленка подхватилась, набросила шинель и поспешила к нему. И тут же они вышли из избы.

Вечер был тихий, но морозный. На крышах изб лежали белые пушистые подушки, оставшиеся заборы были украшены высокими мохнатыми шапками, ветки верб стали похожи на толстые девичьи косы.

Гуляли недолго. Боль в затылке утихла, сменяясь легким покалыванием. Скоро Аленка стала мерзнуть и сказала:

— Пойдем, посидим в передней. Мы девчатам не будем мешать.

— В передней же хозяйка!

— Хозяйка у нас молодая, догадливая, сама к девчатам уйдет.

Только вошли в переднюю, как прибежала Анка Широкая. Она ворвалась в избу точно вихрь. Словно не замечая лейтенанта, начала:

— Я только на минуту к тебе, Алена. Как ты тут? Может, что нужно? Не стесняйся, говори. Знаешь, сегодня более трехсот человек приняла. Ой, что же это делается, Аленушка! Это же не война, а мясорубка! А ты что же молчала: тебя к награде представили! Склады боеприпасов у немцев разведала. Целый день снаряды рвались, когда наши налетели.

— Ничего я не разведала, — ответила Аленка. — Это мне женщины, что работали на очистке дороги, сказали, куда немцы склады эвакуируют. Ну, я и передала армейским разведчикам. Вот и всех-то делов. А какая сорока на хвосте принесла тебе эту весть?

— Комиссар рассказал. Теперь в батальоне все знают. А ты не прибедняйся. К награде так, ни за что, не представляют. А самочувствие как?

— Да вроде ничего.

— Вот видишь. Ты у вас скоро совсем здоровой станешь. Мы тебя враз на ноги поставим. Так, товарищ лейтенант?

Павел улыбнулся и кивнул головой. А Анна все сыпала и сыпала новости:

— Я от своего Григория письмо получила, — похвалилась она. — Обещает навестить.

— Ну, как он там?

— Воюет... На, почитай, — и сует треугольник Аленке. — У нас неприятности, Алена, — не давая той углубиться в письмо, продолжала Широкая. — Следователь приехал. Горяинова допрашивает.

— А что он такое натворил?

— Говорят, выгнал Травинского из операционной.

— Ну и что?

— Как что? Травинский же командир!

— Стоит из-за этого следователя от дела отрывать?

Заплакал ребенок. Хозяйка запеленала его в простыню и пошла в другую комнату, даже дверь не прикрыла. Четыре женщины лежали на матрацах, застланных чистыми простынями. «Тут жить можно, — подумал Павел. — В других избах раненые лежат в тесноте, прямо на соломе, вповалку».

Блондинка, наверное, фельдшер медпункта полка. Алена говорила, что ей повезло, осколки мины задели только правую сторону спины, и то вскользь. Девушка с ампутированной рукой, связистка, родом из Свердловска. С повязкой на голове, наверное, санинструктор. А та, у которой нога в гипсе, — снайпер. Она свернула самокрутку толщиной с винтовочный патрон, закурила. Скоро даже в кухню просочился дым. Павел подумал, что от такого дыма Аленке будет плохо. Надо, чтобы медработники строго запретили курить в комнате.

— Ты меньше смоли, — сказала ей военфельдшер.

— Всего третью сегодня, — сказала девушка-снайпер и спросила у военфельдшера: — А ты давно на фронте?

— С первого дня войны. Раньше я в госпитале работала. А потом в дивизию попросилась.

— Напрасно. В дивизии больно уж липнут к нам, женщинам.

— А я в полку сама по уши влюбилась в одного капитана. И он меня полюбил.

— А чего ж не навещает?

— Бои горячие идут.

— Любил бы — на крыльях прилетел. А то ни одной записки не прислал. Все они одинаковые, мужчины.

— Нет, у нас все по любви, — не соглашалась с ней военфельдшер. — А может, и в живых уже нет.

— А мне не везет, — сказала девушка-снайпер, выставляя из-под шинели ногу в гипсе. — Приставали некоторые, а чтобы серьезно...

— Ко мне тоже приставали, — вмешалась санинструктор. — Я сказала, что у меня есть дома жених, и всё отстали.

«Что они так громко разговаривают, словно специально для того, чтобы мы слышали, — подумал Шевченко. — Может, выйти на улицу покурить? Аня Широкая все грозится уйти, а сама все выкладывает и выкладывает бесконечные новости».

Шевченко пересел к порогу.

«Ну и болтунья эта снайпер! — с досадой подумал Павел. — Как можно говорить об этом вслух, делиться!»

Ага, вот хозяйка что-то говорит, она ее должна приструнить.

— А мы с мужем три года прожили, — сказала хозяйка. — Душа в душу.

— Неужели ни на кого и не посмотрела? — спросила девушка-снайпер.

— А почто мне на других заглядываться, у меня свой был, — и вздохнула. — Хоть бы ранило да домой на побывку заехал. Хоть бы на часок!