Григорий Терещенко - Медсанбат

— Ну что, легче вам? Потерпите немного. Сейчас ядам лекарство, — и посмотрела на раненого серьезными, понимающими глазами.

— Выпейте, — говорит она тихо и гладит его по руке, — и боль пройдет.

«Настоящая сестра милосердия», — подумал Шевченко.

К Додоновой подошла Наталья Трикоз. До лейтенанта донеслись ее слова:

— Все еще не верю, что нет Пети Фирсанова. Каждый раз, когда подхожу до нового раненого, кажется, что это он, мой Петя, хотя и знаю, что таких чудес на свете не бывает...

Марину позвала в операционную Людмила Лебедь.

В прихожей Горяинов мыл руки, оттирая их щеткой так, словно пытался сорвать с них кожу. Потом протянул их Людмиле, дал ополоснуть спиртом и спокойно стал ждать, чтобы высохли, пока сестра наденет на них резиновые перчатки-:

Ему придется сегодня снова допоздна работать: в хирургию поступило много раненых.

В перевязочном отделении Павел увидел того раненого командира, которого искал, и подошел к нему. Знакомый и незнакомый. Как похож на директора их школы Василия Петровича Величко! Шевченко вспомнил, как однажды летом его вызвали в райцентр. А через два дня он уехал на работу в другую область. В школу был назначен новый директор... Шевченко подошел вплотную к перевязочному столу. Сомнений не было, это их директор школы.

— Василий Петрович?! Товарищ старший лейтенант!

— Никак, меня кто-то окликнул? — повернул тот голову. — Наверно, ослышался...

— Это я...

— Что-то не припоминаю, лейтенант, — он уставился на Шевченко.

— Шевченко я... Не узнаете? Ну тот, что стихи писал в стенгазету. Сын фельдшера.

— Неужели Павел Шевченко?! Изменился ты, не узнал бы. Уже лейтенант. Военное училище окончил?

— А вы на фронте? Мы так и не знали, где вы...

Василий Петрович поморщился.

— Ты тоже по ранению?

— Я эвакотранспортным взводом командую. Военное автомобильное училище окончил. А это, — кивнул он на руку, — пустяки, осколком задело.

— А мне вот в спину угодило.

Из-под марлевой повязки доносится глухой голос Горяинова:

— Следующего!

Санитары в белых халатах взяли Величко и понесли на операционный стол.

Шевченко было шагнул за носилками, но Людмила Лебедь повелительно сказала:

— Извините, товарищ лейтенант. Без халата сюда нельзя! Да и вообще...

Шевченко отступил к двери, потом остановился. А Людмила уже закрыла свое лицо марлевой повязкой.

«Правильно говорят — Лебедь безупречна».

— Может, прикажете усыпить? — спрашивает хирург у Василия Петровича.

— Постараюсь выдержать.

— Так даже лучше, — одобряет Горяинов, — Потом ни рвоты, ни тошноты. Скальпель... зажим... тампон... тампон... Потерпите, потерпите, товарищ старший лейтенант!

И Величко терпел, молчал. Горяинов быстро швырял окровавленные осколки в белый эмалированный таз.

— Зажим... тампон... Тампон...

Еще не сняли со стола оперированного старшего лейтенанта, как Горяинов приказал:

— Следующего!

И пошел снова тереть щеткой руки.

А Шевченко вспомнил школу, когда ходил в третий класс. Учителя тогда еще продовольственных пайков не получали и один за другим покидали село. Особенно трогательно ученики расставались со своей молодой учительницей Агриппиной Дмитриевной.

— Не обижайтесь дети, если что было не так, — на прощанье сказала учительница. — Сегодня я уезжаю от вас.

— Агриппина Дмитриевна, не уезжайте! — первым закричал Павел. И весь класс подхватил: — Не уезжайте!

— Нет, дети, я вынуждена ехать к родителям. Может, еще и вернусь. Привыкла я к вам, дорогие мои, но ничего не поделаешь. Так складывается...

Павел увидел в окно, как подошла телега. На телеге сундучок с небогатым скарбом Агриппины Дмитриевны. Учительница незаметно смахнула платочком слезинку, вышла из класса. Ученики гурьбой бросились за ней. Они уже не упрашивали остаться, только плакали. Павел провожал Агриппину Дмитриевну до самого моста, что за околицей села. Затем долго сидел у дороги и горько плакал. В школу идти не надо, занятия проводить было некому. Только через неделю их позвали в школу. В ней остались Василий Петрович Величко, его жена, маленькая, рыженькая, как оса (ее почему-то все очень боялись), и шустрый, веселый, неунывающий учитель рисования и пения Никита Игнатьевич Мазепа.

Их учил директор, Василий Петрович. Вернее, давал задания, разъяснял, что к чему, и спешил к старшеклассникам.

Все боялись, что и директор со своей женой-учительницей, покинут село. И тогда школу закроют. Не будет же один учитель рисования и пения все классы вести.