Григорий Терещенко - Медсанбат

Отец Павла молча вышел из избы и через несколько минут принес трех голубей.

— Зажарь, мать, троих, — сказал отец. — Двух отнеси Василию Петровичу. Туговато ему сейчас. Еще картошки немного отнеси, буханку хлеба. Мы может, как-нибудь перебьемся. Будем на рыбу нажимать. Зиму бы пережить, я там щавель, крапива. Да и два года подряд не должно быть засухи. Надо еще мешок-два желудей в лесу собрать.

Потом брат отца увез Павла на Донбасс...

— Ты что задумался? — оторвал Павла от мыслей Рахимов.

— О детстве своем, — ответил Шевченко, — Своего директора школы сейчас увидел. У нас считали, что директор школы в эвакуации, а он воюет... Раненый.

— Да, гора с горой не сходится, а человек... —задумчиво произнес Рахимов. — Будь повнимательней, лейтенант, у тебя во взводе кто-то пакостит...

Да, во взводе действует враг, теперь Шевченко уже не сомневался. Он, возможно, ждет удобного случая, чтобы, вывести из строя всю технику.

Однажды водитель Куваев во всеуслышанье заявил:

— Не я буду, если не поймаю гада!

Только разве можно заявлять во всеуслышанье! Теперь враг за километр будет Куваева обходить.

«А что, если сам Куваев? Его тоже подозревает Рахимов. У него какие-то основания имеются. — И тут же отбросил эту мысль. — На Куваеве весь парк держится. Разве можно так думать о честном, преданном человеке? Судаков? Вроде нет. Кукольник? Воспитывался в детдоме, наш человек. Но что подозревать, надо поймать, за руку схватить!»

Тридцать первого декабря медсанбатовцы собрались в школе. Настроение праздничное, приподнятое. Так всегда бывает перед Новым годом. Люди ждут, что Новый год принесет им и новые победы. Лед тронулся. Немцы от Москвы покатились назад: народ радовался победе под Москвой. В этом была частичка и их ратного труда.

Комиссар сделал доклад о положении на фронтах. Голос у него был звучный и приятный. Все слушали его, затаив дыхание. В заключение он сказал, что борьба будет трудной, враг еще силен, а мы далёко отступили, но война кончится полным разгромом врага.

Зачитали приказ с объявленными поощрениями. «Обошли Горяинова, — отметил Шевченко. — А он бы должен стоять первым».

Затем раздавали подарки, присланные трудящимися Урала. Девушки тут же вскрывали посылки. В них орехи, плитки ванильного шоколада, перчатки, носки, платочки.

— Ой, девочки! — вскрикнула Марина Додонова. — Посылку-то я не по адресу получила. Она предназначается бойцу-мужчине, а не девушке. Смотрите, какая симпатичная девушка на фотографии! И письмо. Девушка просит переписываться с ней.

— Отдай письмо и фотографию Ивану Копейкину, — предложила Наталья Трикоз. — Он затеет переписку. Ой, девоньки, и у меня такое письмо!

Встретить Новый год Миля Абрамовна пригласила Павла. От Аленки узнал, что там из мужчин будут Уралов и Комаревич. Когда он пришел, стол только накрывали. А собирались встретить по-сибирски, на два часа раньше. Павел взглянул на часы — двадцать один сорок.

Маленькая елка густо украшена самодельными бумажными игрушками, лентами, блестящими автоматными патронами, флажками и ватой.

Хозяйка в белом платочке хлопотала у стола. Девчата возились с винегретом. На столе уже стояли три пол-литра тминной водки, картошка, капуста, огурчики. Павел положил консервы, развернул сверток, где были бутылка шампанского и конфеты, купленные еще полмесяца назад в военторге.

Прибежали Аня Широкая и Рая Шайхутдинова. Гимнастерки и юбки выглажены. Волосы хоть и короткие, а, подвитые нагретыми на примусе щипцами, блестели, словно покрытые лаком.

— Ай, какая прелесть! — произнесла Анка и пробежала глазами по столу. — Эх, шанежечек тут не хватает!

— Тебе что, закуски мало? — улыбнулась Миля Абрамовна.

— Закуска богатая, но не хватает шанежек, — не сдавалась Анка.

Она отвела Аленку в угол, стала ей говорить по секрету. Вот уж подружки, неразлейвода.

Вошел Уралов, тоже не с пустыми руками, подал сверток девушкам. Павел принялся открывать банки с консервами.

Не было только Комаревича.

— Девочки, а наш комбат женится на Зине? — вдруг спросила Рая.

— Черта с два, — ответила категорически Широкая. — Придет срок, отправит в тыл — и прости-прощай. А Комаревич после войны женился бы на ней. Он от нее без ума.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво поморщилась Аленка.

— Он мне сам признался.

— Девочки, к столу, — Миля Абрамовна взглянула на часы. — Без десяти минут десять...

Ворвался в избу, оправдываясь на ходу, старшина Комаревич.