Григорий Терещенко - Медсанбат

В безветрии тихо падает снег, устилая следы автомашин, саней, украшая крыши изб.

В кирпичном доме было тринадцать послеоперационных. Пять после ампутации можно было эвакуировать в госпиталь. Еще семь не транспортабельны. А вот и еще один «дом смерти», в нем «отдавали концы».

— Этих, по-видимому, везти не придется, — сказал врач Варфоломеев, кивая на вторую комнату. — Пойдут под звездочку.

Четверо раненых из вчерашних умирали от заражения крови. Еще один умирал от столбняка. Судороги охватывали его тело. Он сгибался дугой, упершись пятками в стенку. Кричал. Говорили, его невозможно было разогнуть — тело как железное.

Кто-то за перегородкой непотребно ругался.

— Ба, товарищ лейтенант! — чуть не столкнулась с Шевченко операционная сестра Шайхутдинова. — Можно вам секретно-секретно сказать? Отойдем подале.

«О чем она? — встревожился Павел. — Может, что об Аленке услышала».

— У нас, поди, беда случилась, — сказала, как только они отошли от крыльца дома. — С ума можно сойти!

— Что такое?

— С хирургом Горяиновым будет беда. Гроза будет!

В ее глазах показались слезы, губы вздрагивали.

— Да ты расскажи все толком!

— Расскажу, расскажу, только секрет, хорошо?

— Постараюсь сохранить твой секрет. Честное слово!-

ЩШ вытерла слезы, приободрилась.

— Нашего Николая Александровича вызывал комбат. А он за операционным столом стоял. Раненый на стол лежал. Не пошел Николай Александрович. Операцию делал. — Шайхутдинова говорила быстро-быстро, — Комбат в операционную вбежал, шибко ругаться начал. А Горяинов тоже шибко закричал: «Вон из операционной!» Комбат трибуналом загрозил. А хирург сказал: «Уйди, а то вынесут!» А комбат стоял и еще пуще ругал. Тогда Горяинов в него костодержатель бросил. Чуть не попал. Комбат как ужаленный бежал. А Николай Александрович говорит: «Под суд пойду, а проучу, как одетым в операционную ходить!»

— Кто это видел?

— Я, Людмила, Алла Корнеевна... Лихо ему будет! Да? — Глаза у Раи пеленой затуманены, переживает девушка за своего хирурга.

— Ладно... Беда, лихо... Ты больше никому об этом не рассказывала?

— Я только вам, товарищ лейтенант!

Павлу сейчас было не до машин. Надо спасать Горяинова. А как спасать? Тут трибунал в два счета статью подберет. Здесь не только неповиновение, могут и физическое оскорбление доказать. Знает ли об этом Криничко? К старшему лейтенанту Рахимову обратиться? Может, он чем-нибудь поможет? Нет, лучше комиссару рассказать.

— Аленку привезли в медсанбат, — сообщила Анка Широкая, как только Шевченко приехал с передовой.

— Что с ней?! Ранена?!

Павел смотрел в широко раскрытые немигающие глаза Анки. Смутная тревога передалась и ему. Часто-часто забилось сердце, почудилось, что его удары глухим эхом раскатываются вокруг, их слышат все, кто находится рядом. Противно вздрагивали кончики примороженных пальцев рук.

— Вы знаете, она совсем седая! Что же они, гады, с ней сделали? На излечение прибыла к нам, что-то с головой у нее. Мы с Зиной Журавлевой определим ее в самую лучшую избу, к девочкам.

— Про меня не спрашивала?

— Как не спрашивала? Спрашивала. Я ей сказала, что вы мечетесь то на передовую, то обратно. Автомашин не хватает, а начальство строгое, гневается, что еще три машины потеряли.

— Слушай, Аня, ты уж позаботься о ней...

— Устрою и черную баньку, Можно и с веничком, и чаевничать после баньки будем. К нам попозже зайдите. А мой Григорий месяц не навещал, нешто хоть на часок бы набежал. Все сердца изболело. Глазком бы на него взглянуть…

Когда Павел зашёл в избу, Аленка лежала на кровати, только сбросили шинель и валенки.

— Аленушка! Милая, ты вернулась! — бросился он к ней и стал обсыпать поцелуями,

— Сюда могут войти девочки, — сказала, сияя розовым после бани лицом, Алёнка.

Аленка поднялась с кровати, сунув ноги в валенки.

— Ты меня не ждал, Павлуша? — и тут же повалилась на постель. — Мне плохо, я полежу. Может, от бани. Больно парно было. А сейчас снова какая-то огненная точка в затылке разгорелась. То отпустит, то снова… С тих пор, как мы попали в засаду, почти не проходит.

— Лежи, лежи, родная. Я перебил твой сон?

Павел взял валенки и осторожно поставил к печке,

— Нет, я не спала, просто лежала. Ты видишь, я уже старушкой стала. Совсем седая.

«Хороша, что Аня предупредила», — подумал он и весело сказал:

— Какал ты старушка? Просто повзрослела. И волосы такие тебе к лицу. Я где-то читал, что за границей девушки под седых красятся, чтобы нравиться мужчинам.