Григорий Терещенко - Медсанбат

Алена тесно прижалась к нему и одними губами прошептала:

— Павлуша...

Павел проснулся от петушиного крика. «Смотри, у соседа петух уцелел! Как он выжил?» Аленки уже не было в избе. У печки возилась хозяйка.

Когда Павел умылся, она посмотрела на него своим» бесцветными глазами и спросила:

— Это ваша жена?

— Невеста, — ответил он. — В Ржеве зарегистрируем.

— Хорошая девушка, — и заплакала.

— Ну, зачем же плакать?

— Вас жалко... Вы такие молодые, еще на свете не нажились, а рядом со смертью ходите.

Где-то совсем близко грохнуло несколько снарядов.

«Дальнобойная бьет», — подумал Шевченко и стал собираться.

Узнав от Шевченко об инциденте Горяинова с комбатом, комиссар Криничко задумался: идти в операционную сейчас или вызвать его попозже? Конечно, сию минуту хирург находится еще в душевном расстройстве. Лучше спустя какое-то время. Но и Травинский не ждет, пишет рапорт о неповиновении и хулиганском поступке Николая Александровича.

Комиссар встретил Горяинова можно сказать сухо:

— Здравствуйте, Николай Александрович. Садитесь. Закуривайте.

И по тому, как Горяинов взял папиросу, было нетрудно, конечно, догадаться: нервничает.

— Не выдержали нервы?

— Не выдержали!

— Ну и что теперь трибунал?

Тревога возникла в душе Николая Александровича, как только комбат выбежал из операционной.

— Так, вот, Николай Александрович, ничего этого не было... Вот и все. Заходил Анатолий Львович. Ведь так? Зашел, ушел...

Горяинов удивленно посмотрел на комиссара и пренебрежительно хмыкнул:

— Во-первых, я никогда в жизни не лгал и буду говорить любому следователю все, как было. Во‑вторых, еще неизвестно, как расценят поступок Травинского, который в одежде ворвался в операционную. В‑третьих, сгоряча бросил костодержатель. Не убил же я его, не ранил! Может, просто попугать решил.

— Не будьте наивны, Николай Александрович. Вашу вину легко доказать. Тут логика проста: не выполнил приказа, не явился к старшему начальнику, пытался ударить костодержателем. Это хуже, чем хулиганство. Что за этим следует? Снимают и судят. Больше того, вас нельзя не снять, ибо вышестоящее командование обвинит нижестоящих в попустительство и либерализме. И поверьте, Николай Александрович, если меня спросят как комиссара, я отвечу: «Нужно снимать. И привлекать к ответственности». — Криничко поднялся и сел. Папиросный дым вился у ноздрей. — Но поймите, вы ведущий хирург! Хирурги сейчас, как говорится, на вес золота. Я беспокоюсь не за вас, поймите меня правильно, я пекусь за несдержанно горячего хирурга, который исцеляет людей. Разве ради этого не стоит один раз поступиться, пойти против, как вы говорите, совести... Да и ради Травинского сесть на скамью подсудимых?! Не слишком ли большая честь?! К большому сожалению, начальник начальнику рознь. Думаю, вы это понимаете, не сразу у вас накипело.

Криничко боялся, что Горяинов может как-нибудь не так истолковать его слова, и тогда все пропало.

Наконец Горяинов заулыбался и развел руками: дескать, раз так надо, то возражать не приходится, и он согласен.

И тут же брови его сошлись на переносице:

— А что скажут Снегирева, Лебедь, Шайхутдинова?! Я никогда не кривил перед ними душой. Честности учил. Это значит, что я теперь, так сказать, в зависимость к ним попадаю. Как в глаза им смотреть буду?

— Со Снегиревой я договорю,— перебил Криничко. — А девочки за вас в огонь и в воду!

— До свиданья!

Не оборачиваясь, Горяинов вышел. Комиссар подошел к окну, похукал на замерзшее стекло, затем приложил палец. Сквозь маленькую отдушину Криничко увидел, как шагал к операционной Николай Александрович Горяинов — решительно, размашисто.

После разговора с Горяиновым на душе комиссара было скверно. Осталось гнетущее чувства неуверенности в том, что. Николай Александрович поступит так, как ему только что он посоветовал:

«Пусть это останется на моей совести», — подумал Криничко и отошел от окна.

К комбату он не пошел. Зачем? Пытался несколько раз поговорить с ним по душам. Разговора не получилось.

Палата, куда определили Аленку, располагалась в небольшой новой избе. Дом стоял на окраине села, которое, наверное, начали застраивать перед войной.

Вечером Павел зашел к Аленке и остановился в кухне, если ее можно было так назвать, скорее всего, это была передняя с русской печью. Около швейной машинки возилась молодая женщина. Там же, на табурете лежали куски материи разных цветов. В углу у самой печки в самодельной деревянной колыбельке спал ребенок, которому было, наверно, не больше года.