Григорий Терещенко - Медсанбат

— Серьёзно? Вот непутёвые! Павлуша, оставь меня сейчас, хорошо? Я к тебе вечером зайду... Мне сказали, где ты квартируешь.

— Я буду ждать. А, может, мне за тобой зайти?

— Нет, я сама приду. А сейчас немного полежу, может, пройдет. Ты сегодня вечером на передовую не едешь?

— Сегодня нет.

Аленка Шубина пришла в избу, где жили Шевченко и Фролов, поздно. В сенях ее встретила седенькая старушке.

На лицо, иссеченном морщинами, светились добрые глаза. Наверное, Фролов предупредил хозяйку о гостье.

— Проходь, проходь, сердешная, места хватит, — уступила дорогу и стала пристально осматриваться в нее.

— Спасибо!

Алена медленно сняла шинель, расстегнула воротник гимнастерки и только после этого сняла шапку-ушанку.

Старушка увидела седую молодую девушку, только не качала головой, не проронив ни слова.

Павел мысленно поблагодарил за это хозяйку. Он боялся, что начнутся охи да причитания. Хозяйка только незаметно краешком косынки смахнула слезинку. Во всяком случае, Аленка этого не заметила.

Она подошла к горшочкам с геранью на подоконниках и стала их рассматривать. Потом остановилась возле фотографий на стене. Аленка так и осталась хмурой, тихой молодой женщиной, бесконечно уставшей. Именно женщиной — так почему-то показалось Павлу. Может, Аленка подумала еще о том, как чисто и уютно в этой избенке, совсем как дома. Дома! Нет у нее дома и никого нет, кроме Павлуши. После того, как Аленка опустилась на лавку, хозяйка сказала:

— Сейчас картошку испекем, капусту и огурчики достанем.

Она отодвинула ситцевую занавеску, скрывавшую от посторонних глаз кухонный инвентарь, стала там возиться.

— Может, чугун воды нагреть, помоете голову?

— Спасибо! Я сегодня в бане мылась.

— А, верно, у Герасимовых? У нас теперь на все село две баньки осталось.

Хозяйка открыла заслонку, сгребла тлеющие угли в сторону. Бросила туда картофелины, затем окутала их жаром. Сизые огоньки снова задорно заплясали. Аленка смотрела на них и не могла оторвать взгляда — будто они заколдовали ее. А может, не огоньки ей виделись, а васильки во ржи в знойное лето.

Потом Павел и Аленка разговаривали, а хозяйка сидела и смотрела на них, скрестив руки на груди, и по щекам ее катились слезинки, которые она вытирала сбористым рукавом кофты, улыбалась грустно, затем спохватилась:

— Ой, чего же это я сижу, картошка обуглится. — Она подошла к печке, поворошила кочергой. — Вы садитесь за стол. Кушайте. А я побегу к соседке посудачить. Я уже поужинала. Если загуляюсь — сами стелитесь, как вам удобно. Девушке на кровати, — и показала на широкую деревянную кровать с горкой подушек на ней. — А я на печке.

После ужина Аленка постелила на двоих, потушила лампу.

— Не думала я уже увидеть тебя, Павлуша, — ее сердце часто-часто забилось, даже Павел ощущал его. — Ты о чем думаешь?

— Так, обо всем...

— А ты не думай ни о чем, — шептала Аленка. — Мы вместе — и хорошо.

Она прильнула к нему и стала жарко целовать. А Павел думал: «Вот мы рядом, в объятиях, покрываем друг друга жаркими поцелуями. А пройдет две-три недели; и Аленка уедет туда, откуда многие не возвращаются».

— Аленушка, тебе было трудно?

Она встрепенулась.

— Страшно, Павлуша! Очень страшно! Выполняя боевое задание, мы нарвались на засаду гитлеровцев. Немцы пропустили нас на полянку и стеганули автоматными очередями. «Влипли, — сказал шепотом командир отделения. — Ты, Аленка, ползи в кустарник. Авось уцелеешь. А мы будем отстреливаться...» Уползла я в непроходимые заросли, забилась в кусты. А снег все сыпал и сыпал. Только перед самым рассветом оттуда выбралась. Долго кружила, потому что пришла на то место, где попали в засаду. Увидела раздетые трупы наших разведчиков и бросилась прочь. Потом... В общем, помогли женщины, которые чистили от снега дорогу. У них пряталась три дня. Они рассказали, где немецкие склады, большие гарнизоны. И еще я узнала, что теткин муж работает в Красном старостой. Это всего в восьми километрах от села, где я пряталась. Попался бы он мне, своими бы руками застрелила! Сволочь, продался немцам!

— Может, он работает на партизан? Не нам с тобой судить его, Алена...

— Говоришь, на партизан? Только что-то не верится. Он мне и тогда не понравился, когда я гостила у тетки. Какие-то у него кулацкие замашки. Свиней полный двор. Куры, гуси... А в колхозе работал спустя рукава...

Аленка замолчала. Ей просто не хотелось в эту минуту рассказывать о войне.

— Давай, Павлуша, хоть сегодня о ней забудем.