Елена Ткач - Проша

— А при чем тут сопки?

— Так, приехали! Ты что аллегории не понимаешь?

— А что такое аллегория? Я… забыла, — смутилась она.

— Вот напасть-то! Я тебе не учитель! То есть, учить мне тебя, к несчастью, придется, только не литературе и не географии. Девица ты совсем темная, как я погляжу! Еще один такой вопросец…

— Все, не буду, не буду, Прошенька, не сердись на меня! Мне же не часто удается вот так о серьезном поговорить…

— Да, чего уж там… Но если хочешь говорить о серьезном, будь добра соберись и не выкобенивайся! — проскрипел Проша. — Не в бирюльки с тобой играем. Новая жизнь начинается!

И он весь напыжился и приосанился, как будто в подтверждение значительности своих слов.

— Повторяю как нерадивой ученице: я не намерен шутить! Начнем сначала: есть твой мир — плотный, видимый или иначе — материальный. Тот, который можно потрогать. Или обозреть простым глазом — в очках или без очков. Это понятно?

— Ага.

— Хорошо. И есть мир тонкий или иначе — бесплотный, невидимый — для вас, для людей. Он здесь, рядом, а не где-то там на облаках… Он как бы внутри твоего зримого мира. И он сам поделен на много миров. В нем обитают духи и всякие духовные сущности: чем совершеннее, тем тоньше, бесплотней. Как все это устроено и как разделено — это тебе знать пока вовсе необязательно.

— Прош, хоть какой-нибудь пример приведи для сравнения. Ну, чтоб я поняла…

— Пример тебе… Ну вот, к примеру, есть разные ткани: плотный драп, из которого пальто шьют, шерсть потоньше, хлопчатобумажная ткань — майки всякие, тончайший шелк и совсем прозрачный шифон. Вот и в мире духовном есть разные степени плотности — хоть это понятно?

— Да, конечно, — шепнула притихшая Сеня.

Проша наклонил голову и прищурился, разглядывая её. В глазах его Сеня заметила пляшущий огонек, который… нет, не подсмеивался над ней — скорее просто веселился от сознания своей роли учителя. Похоже, его смешила возможность раскрыть глаза человеческому детенышу. На какой-то миг Сене стало не по себе — все ж таки Проша не человек… Но доверие к нему пересилило страх.

— Прош… а где он, этот невидимый мир? Мы сейчас в нем? Или на земле? То есть… в мире материальном.

— Где? Везде! Там, где сидишь, и выше и ниже, и совсем высоко… Это называется поднебесный слой.

— Поднебесный… значит, под небом. А небо где? Разве не там, где мы привыкли?

— И там… и не там. У нас оно называется Небеса, и в нем обитают ангелы и высшие силы Света. Там и Бог, но о Нем я так вот запросто говорить не могу — горло сводит.

— От страха? — затаив дыхание, обронила Сеня.

— Нет, это не страх — это… трепет такой особенный. Мал я слишком и жалок, чтобы о таком говорить… Может, встретишь кого поважнее меня — вот он тебе и расскажет.

— Проша, скажи, и все-таки ангелы… какие они?

— Они похожи на вас. Только они — сама радость и благодать. Живая! В них — сила света, невообразимая и бесконечная. Нет, не могу. Просто я…

Тут что-то стукнуло, звякнуло. В воздухе почудилось какое-то движение и Сеня забилась под плед — ей показалось, что они не одни.

— Лапекак, ты, что ли? — недовольно скривился Проша. — Вечно ты не вовремя, вредонос! Только беседу повели… Ладно, воплощайся, эта девчонка своя, избранная — перед ней можно.

Послышался легкий шелест, и Сеня выглянула одним глазком из своего укрытия. В комнате происходило нечто невообразимое! Как будто на белом глянце фотобумаги, помещенной в лоток с проявителем, постепенно проявлялось изображение.

Смутная тень, возникшая перед Сеней, начала сгущаться, и в воздухе образовалось нечто вроде густого чернильного облачка. Из этого облачка вытягивались какие-то отростки, отдаленно напоминавшие конечности. Не довершив процесса образования законченной формы, эти отростки снова прятались и тут же начинали вырастать снова: то с боков, то снизу, то сверху. Посередине изменчивого облачка густели два млечных белесых пятна этакие глазницы-фонарики.

Сеня при виде этого создания тихо ойкнула и нырнула в плед с головой. При этом, плед приобрел форму кочки, которая слабо попискивала и тряслась как осиновый лист!

— Эй, Сенчик, вылезай! Слышь, не бойся! Это порученец мой — Лапекак. Ну, вроде служки или посыльного. Он — неприкаянная душа и пока не имеет никакой зримой формы. Форму-то надо ещё заслужить! Впрочем, как и содержание.

Сеня высунула нос из-под пледа и узрела как темное озерцо, зыркая белесыми глазками, приблизилось к ней и опустилось на ковер подле диванчика. Вслед за тем послышалось тоненькое хихиканье.