Аурел Михале - Тревожные ночи

— Кто здесь? — спросил он по-венгерски; голос у него был низкий и гудящий, как колокол.

Услыхав венгерскую речь, я схватился за винтовку. «Попались», — мелькнула страшная мысль. Но Бижа толчком направил дуло винтовки в землю, а сам спокойно вышел из тени. Крестьянин испуганно шарахнулся назад и выставил для защиты вилы зубьями вперед. Бижа сделал, однако, вид, что ему это нипочем, и продолжал медленным, размеренным шагом приближаться к венгру.

— Добрый вечер, дяденька, — шепотом приветствовал он крестьянина.

Тот, перепуганный неожиданным появлением румынского солдата, хотел было что-то ответить, но не смог вымолвить ни слова и только пробормотал что-то невнятное. Потом оба замолчали, словно не зная, о чем говорить. Крестьянин опустил вилы на землю рядом с собакой, которая дрожала всем телом и глухо рычала. Тогда вышел из тени и я. Крестьянин, отпрянув назад, снова схватился за вилы.

— Не бойся, дяденька! — успокоил его Бижа. Крестьянин посмотрел на нас, некоторое время подозрительно переводя взгляд с одного на другого, потом все еще испуганно произнес по-румынски:

— Коли так, заходите в дом… Нас никто не видит.

Я вопросительно посмотрел на Бижу. Кто знает, в какую мы с ним попали передрягу?! Но Бижа как ни в чем не бывало двинулся прямо в темноту сеней. Я подождал, пока зашел и крестьянин, и тоже переступил порог, не спуская, однако, пальца с курка. Внутри было темно, как в могиле. В нос ударил какой-то кисло-сладкий запах, как от молочной сыворотки. Долго гремел позади нас засовом крестьянин. А потом мы остались втроем в кромешной тьме. Бижа быстро чиркнул спичкой, опередив хозяина, который тоже вынул коробок. Окно на улицу было завешано одеялом. Когда спичка погасла, крестьянин отодвинул в сторону одеяло, и в помещение хлынул лунный свет.

— Я один, — пробормотал он, указывая нам на стулья у стола посреди сеней. — Жена с дочкой уехали сегодня ночью в Сэнэдислу. Спасаться от пушек.

Бижа непринужденно опустился на один из стульев, держа автомат на коленях. Потом, стянув с головы берет и положив на стол, прикрыл его кулаком. Я тоже уселся на краешек стула, не сводя глаз с двери и держа палец на курке. Я чувствовал, что и Бижа внутренне неспокоен, хотя и не хотел этого показывать — он ни на мгновение не выпускал крестьянина из виду. Так продолжалось некоторое время — мы сидели на стульях, крестьянин стоял перед нами, выжидательно на нас поглядывая. Это был человек крепкого сложения, с могучей грудью, с длинными сильными руками и большими тяжелыми ладонями труженика. Может, ему было за пятьдесят, но только коротко остриженные волосы, посеребренные у висков, — возможно и от лунного света — да худое костистое лицо выдавали его возраст. Длинные пышные усы с загнутыми по-венгерски кверху концами и густые кустистые брови были еще совсем черные. У него был оливковый цвет лица и прямой, почти квадратный подбородок. Когда он поворачивал голову к свету, его серо-голубые глаза, ясные и чистые, сверкали, как алмазы. Чтобы избежать наших взглядов, он тоже сел на стул по другую сторону стола. Его тревожило наше молчание.

— Мы вас ждали еще вчера вечером, — заговорил он, пытаясь смягчить грохочущий бас своего голоса. — Раз немцы ушли…

— Когда они ушли? — вскочил Бижа.

— Я уже сказал вам — вчера вечером.

— А куда?

— Откуда мне знать? В ту сторону пошли, — и крестьянин ткнул рукой в одну из стен. — Может, в Джилэу, оттуда они пришли…

— Эх, — протяжно и безнадежно вздохнул Бижа. — Значит, это не Джилэу?

— Нет, — отрицательно покачал крестьянин головой. — Это — Луна. Джилэу — в той стороне, за лесом и Сомешем, — и он снова показал рукой, куда ушли немцы.

— Заблудились мы, дяденька, — с огорчением произнес Бижа. — Хотели попасть в Джилэу.

— Так ведь Джилэу в той стороне, — снова ткнул крестьянин рукой в одну из стен. — А там, может, немцы…

В комнате снова воцарилась тревожная тишина. Бижа, по-видимому, что-то прикидывал в уме — он сидел задумавшись, вперив глаза в стену. Я спрашивал себя, что делают сейчас наши на кукурузном поле. Несомненно, они обеспокоены, что мы так задержались. А венгр, сидя неподвижно на стуле, испытующе смотрел то на одного, то на другого, словно исследуя нашу поношенную, жесткую форму из зеленой хлопчатобумажной ткани. Вдруг мне показалось, что его серо-голубые глаза словно подернулись влагой и их грустный, потерянный взгляд, скользнув поверх наших голов, устремился куда-то вдаль, в пустоту. Потом он вздрогнул и быстро-быстро заморгал глазами, будто желая отогнать терзавшие его мысли, и, словно вспомнив что-то, с привычной медлительностью поднялся со стула и направился в чуланчик сбоку от сеней. Он тут же вернулся — казалось, все у него было заранее приготовлено — и поставил на стол кувшин с молоком и две кружки.