Аурел Михале - Тревожные ночи

— Может, пожелаете, — пробормотал он и налил нам обоим молока. Бижа сразу взял свою кружку и с жадностью опорожнил ее. Вытер затем рот тыльной стороной руки и снова налил молока, себе одному. Я тоже выпил свое молоко, оно было свежее, холодное. Крестьянин, опустившись на стул, еще раз наполнил мою кружку и знаком попросил выпить молоко.

— И у меня был сынок, — сказал он с нежностью, смягчившей его низкий, грохочущий голос. — Его звали Андраш, и он был такой же, как вы, совсем еще мальчик. Но немцы и Хорти послали его в Россию, и он больше не вернулся. Вместо него пришла бумага, чтобы проливала моя жена слезы.

Мы так и застыли с кружками в руках. Крестьянин же прошел в соседнюю комнату и вернулся с бумагой, на которой было что-то написано по-венгерски. Бумага медленно переходила из рук в руки. Но ни я, ни Бижа не могли разобрать, что было там написано, кроме имен: крестьянина звали Мартон Хорват, а его сына — Андраш Хорват. Некоторое время мы все трое сидели молча, устремив глаза на бумагу, лежащую на столе рядом с кувшином.

— А сейчас вот , — прошептал Мартон Хорват, глядя на нас одновременно испытующе и тревожно, — дошла война и до нас. Опять будет перемена в мире… Кто знает, что нас ждет?

— Все будет хорошо, дяденька Мартон , — заверил его Бижа. — Немцы войну проиграли…

— Это и я вижу , — согласился крестьянин; он сидел задумчиво, повернув лицо к белому от лунного света окну. — Одному богу известно, сколько мы об этом молились… — и он почти безнадежно покачал головой.

— Брось тужить, дяденька Мартон! Все будет хорошо, — повторил Бижа, и голос его потеплел.

— Мне бы только свободным быть… и хозяином в своем доме и на своей земле, — пробормотал крестьянин. — А другого ничего мне не надо.

Прошло порядочно времени, и мы собрались уходить. С порога, после того как мы пожали крестьянину руку, Бижа вдруг обернулся и спросил:

— А может, покажете нам дорогу, дяденька Мартон?

Он спросил с таким видом, будто эта мысль только что пришла ему в голову. Но я-то знал, что именно из-за этого мы потеряли столько времени в доме Мартона.

Крестьянин стоял некоторое время в замешательстве и снова стал оглядывать нас по очереди, как в момент встречи. Тугодум, он не сразу пришел к решению. Потом, сняв с гвоздя шляпу и взяв у стены вилы, знаком попросил нас выйти и, прилаживая висячий замок к двери, шепнул:

— Пойду с вами!

Так мы вернулись на кукурузное поле в сопровождении Мартона Хорвата. Наши немного удивились, увидя, кого мы с собой привели. Дрэгэницэ потянул Бижу за рукав в сторону.

— На что нам такой проводник? — спросил он Бижу укоряюще.

— Послали глухих собак на охоту, — недовольно пробурчал и Ион Самоилэ.

Но Бижа не обратил на это внимания, и мы двинулись с Мартоном по направлению к Джилэу. Миновав кукурузные поля, мы вступили в молодую дубраву, недавно поднявшуюся на месте вырубки. Лунный свет помог Мартону отыскать тропку, известную только ему одному. Чувствуя настороженность к себе остальных, он замкнулся в угрюмом и суровом молчании. Впрочем, ночь была тихая, и только иногда позади слышался резкий свист пуль, ударявших по лесочку. Когда мы начали спускаться к Сомешу, подул легкий, прохладный, сырой ветер.

На опушке мы остановились. Перед нами расстилалась пойма Сомеша с его молодыми насаждениями ракит и тополей, посеребренных лунным светом. То в одном, то в другом месте между деревцами просвечивали полосы воды, похожие на потускневшие, слегка колышущиеся зеркала. По другую сторону прибрежной рощи, за Сомешем, виднелись строения села Джилэу, ближе, на берегу, прятался в тени высоких тополей дом.

— Это мельница Иштвана Хорвата, — пробормотал крестьянин. — Пошли к нему!

— Погоди! — схватил его за руку Бижа. — Он твой родственник?

— Нет. Здесь в селах полно Хорватов.

Крестьянин хотел идти, но Бижа снова удержал его за руку.

— А-а! — догадался наконец Мартон, почему мы противимся. — Идите спокойно. И ему осточертела война.

Дрэгэницэ и еще двое остались на опушке, а мы с Мартоном Хорватом стали спускаться к реке. Пробрались гуськом через прибрежную рощу, скрываясь под тенью ракит с пожелтевшей листвой, и остановились справа от деревянной плотины, о подножие которой сонно плескались серебристые волны реки.

— Обождите меня здесь, — сказал Мартен. — Там могут быть немцы…

Он перешел реку по плотине, как по мосту, сохраняя равновесие с помощью вил. В лунном свете его тень казалась длинной, причудливой, легкой. Она словно скользила по плотине и исчезла как видение в нагромождении тьмы у мельницы. Не успели наши глаза привыкнуть к серебристому блеску воды, как Мартон вернулся, запыхавшись.