Аурел Михале - Тревожные ночи

Мы знали, однако, что все села, расположенные близ линии фронта и в пределах досягаемости орудий, жили такой вот скрытой, таинственной жизнью, и только поздно ночью, когда стихал даже отдаленный гул сражений, люди выходили из домов за водой и новостями. Только собаки частенько забывали об этом заговоре молчания — больно уж страшила их тишина — и ни с того ни с сего принимались вдруг лаять, подстрекая друг друга, или устрашающе выть, охваченные дурными предчувствиями.

— Должно, немцы бежали и отсюда, — произнес тут Бижа и поднялся с земли.

Мы тоже встали и, подойдя к краю поля, рассеялись по кочкам. Всюду — и вокруг нас на склонах холмов, и на поле, и в оставленном позади лесу — царила неестественная тишина. Казалось, она господствовала и на черном оводе неба, где мерцали огни далеких холодных звезд. Откуда-то издали, может как раз с дороги, по которой уже в течение нескольких дней двигались на Клуж наши; армии, доносился невнятный глухой рокот, в котором только мы, солдаты, могли различить отголоски кровопролитных ночных боев.

Бижа, самый нетерпеливый и быстрый из нас, обратился к Петре Дрэгэницэ:

— Я пойду в село, господин сержант!

— Ладно, — согласился тот. — Но не далее околицы. Если это не Джилэу, нечего нам тут искать.

Вижу не смутили слова Дрэгэницэ, и он попросил меня сопровождать его, потому что, как он сказал, «я не потеряюсь, если что произойдет». Действительно, в какой-то мере это было так. Сражаясь как-то в горах, на Ариеше, мы с ним попали к немцам и «не потерялись», вернулись к своим даже с добычей и пленными. Но тогда фронт был совсем рядом, а вокруг — одни леса. Не как сейчас, когда фронт так сильно растянулся из-за этого спешного продвижения на Клуж и находился от наших позиций на расстоянии пяти — шести километров.

— Возьми гранаты, — шепнул мне Бижа.

Мы вышли из кукурузы и пробрались в первый из садов у околицы. Бижа шел впереди, прячась под тенью деревьев, я — шагах в двенадцати за ним. Вскоре мы попали на какой-то двор с пристройками по одну сторону и с добротным каменным домом, выходившим на улицу. Мы притаились в тени, за углом амбара, так, чтобы у нас перед глазами были и двор и дом. Пока мы освоились с темнотой и смогли различить постройки, прошло некоторое время. А тут потребовалось срочно менять место, потому что неожиданно взошла луна и лучи ее били прямо в стену амбара. Вдруг Бижа вздрогнул и, указав мне на чистый, только что подметенный двор, шепнул:

— Они в доме.

Вот потому и любил я ходить с ним к немцам! Зоркий был у него глаз, находчивый был парень Бижа, умел, как никто, выходить из затруднений! В таких вот ночных заданиях, как нынче, никогда зря не спешил и оружие применял только, если ему не удавалось провести немцев.

Луна разогнала ночной мрак, и тишина на селе уже не казалась нам такой угрожающей. Мы разрешили себе кое-какие вольности. Когда слабое дуновение осеннего ветерка донесло до нас запах спелой айвы, Бижа, весь затрепетавший от вожделения, шепнул мне, принюхиваясь:

— Ах, черт! Ну и пахнет же!

Вытянув шеи, мы стали присматриваться, откуда мог идти этот запах. Только через некоторое время различили мы наконец, что над самыми нашими головами свисала ветка, усыпанная множеством желтых, горевших в лунном свете плодов. Дерево росло в соседнем дворе, но прости? рало свои ветви через забор. Я выпрямился, сорвал несколько плодов айвы и снова отступил в тень. Мы стали спокойно уплетать плоды, не выпуская, однако, из поля зрения чисто выметенный двор и дом, смотревший на нас черными как смола провалами окон. Покончив с айвой, Бижа собрал с земли веточки и стал кидать ими в окна: пок! пок! пок! Тут неожиданно бросилась к нам со стороны дома брехливая собачонка, которая лаяла так пронзительно и испуганно, будто кто нещадно бил ее. Мы мгновенно прижались к стене, замерев. Собачонка приблизилась на несколько шагов — подойти ближе у нее не хватало мужества — и продолжала все так же неистово лаять, задрав кверху голову. Тут звякнул дверной засов, и на пороге показался крестьянин с вилами в руках. Собачонка, осмелев, еще немного подвинулась в нашу сторону, не прекращая своего яростного лая, будто перед ней был волк, и смотрел попеременно то на своего хозяина, то в сторону амбара. Крестьянин подошел к ней и ласково потрепал ладонью по голове, успокаивая, а затем застыл в ожидании, уткнув вилы в землю.

— Эй, дяденька! — крикнул ему Бижа. Крестьянин вздрогнул, поднял вилы и заставил замолчать собаку.