Аурел Михале - Тревожные ночи

Вдруг в стороне я услышал еле различимый шум и шепот на чужом языке и вздрогнул. Собрав последние силы, я повернул голову и смутно различил какую-то тень, ползущую среди трупов. Тень останавливалась около каждого раненого, поворачивала его лицом вверх и при свете звезд вглядывалась в него, а потом двигалась дальше, что-то бормоча. Я протянул руку к бедру и вытащил пистолет. «Собаки, — проговорил я про себя, думая о гитлеровцах. — Нет в них милосердия ни к раненым, ни к мертвым!» Но ослабевшая от потери крови рука не смогла удержать пистолет, и он выскользнул из нее и упал рядом. Несколько мгновений показались мне вечностью. Тень приближалась; я почувствовал ее рядом с собой, увидел, как она нагнулась надо мной, и вдруг услышал полный печали шепот:

— Эх, приятель… приятель!

По горячему дыханию я почувствовал, что это Гриша, и с отчаянием обвил здоровой рукой его шею. Гриша лег рядом со мной, быстро перевязал мне раны и напоил водой из висевшей у него на поясе фляжки. Потом он положил мою голову на свою перевязанную руку и здоровой рукой вытер мне покрытый холодной испариной лоб.

— Гриша, — прошептал я, сжимая его руку, — не оставляй меня!

— Молчи! — успокоил он меня. — Молчи!

Он поднял пистолет и вложил его в мою здоровую руку, потом взял в зубы связку гранат и, обхватив меня за грудь рукой, пополз между трупами немцев к вершине высоты. Я понял, что немцы потеснили наших, но мы все-таки не сдали им высоты. Рубеж гитлеровцев проходил где-то рядом.

Вскоре Гриша остановился, положил меня на землю и вытащил гранату. Невдалеке от нас в сторону позиций противника ползли раненые немцы. Когда их тени исчезли, он вновь обхватил меня, и мы двинулись дальше. Пока ползли к вершине, над нами несколько раз взвивались ракеты. Тогда мы замирали, прижимались к земле, спасаясь от летящих нам вслед трассирующих пуль.

Своих позиций мы достигли, когда уже светало. От наших осталось всего лишь семь — восемь бойцов, которыми командовал сержант. Он разделил их на две группы, придав каждой по одному спасенному от гитлеровцев пулемету. Гриша опустил меня на землю и положил рядом со своим пулеметом. В предутренней тишине я вновь услышал спокойный плеск вод Муреша и легкий шелест леса. Там над лесом, к востоку, постепенно светлело небо… «Что делают наши? — спрашивал я себя. — Смогли ли они пройти в лес? Вовремя ли они начнут атаку?»

Я разжал кулак и посмотрел на звездочку Гриши… «Красная Армия не оставит нас одних!» — подумал я. Меня охватила какая-то вялость, от которой затихла боль в ранах, и я закрыл глаза. Я не знал, сможем ли мы в конце концов вырваться из когтей немцев, однако здесь, подле Гриши и своих солдат, я успокоился и почувствовал себя в безопасности…

Разбуженный шумом, я открыл глаза. Около пулемета Гриши лежал какой-то солдат и соединял пулеметные ленты. Гриша, нахмурившись, застыл у пулемета. Он был без пилотки: потерял ее, вероятно, когда разыскивал меня среди немцев. Дувший со стороны леса ветер развевал его мягкие русые волосы. В это мгновение я увидел, как он здоровой рукой схватил за гашетку пулемета и направил его в сторону ложбины. Это означало, что немцы все-таки не отказались от захвата высоты и снова атакуют ее. Я приподнялся и увидел, как новые цепи темно-серых железных голов заполнили всю ложбину и ползли на нас. Их было втрое больше, чем в предыдущих атаках. Я с болью подумал о том, что приближается конец. Понял это и Гриша. Он торопливо посмотрел на часы и озабоченно пробормотал больше для себя, чем для окружающих:

— Эх!.. Еще бы пять минут… Всего пять минут!

Надо было удержать высоту еще в течение пяти минут: через пять минут наши и советские батальоны начнут наступление справа, из леса, и разгромят врага.

Однако немцы в ложбине не собирались ждать этих пяти минут и хлынули на нас. Внезапно ударил пулемет Гриши. Он косил широкие ряды наступающих фашистов. Но, несмотря на потери, производимые в рядах железных голов, поток их рос и приближался к гребню. Гриша привстал на колени и начал поливать наступающих длинными очередями. Я пополз к нему и стал помогать солдату, который не успевал соединять пулеметные ленты.

В это самое мгновение короткая очередь ударила впереди нас. Гриша упал на пулемет, которым вот уже в третий раз за эти сутки сеял смерть и страх в рядах фашистов. Его пулемет на некоторое время умолк. Гриша, превозмогая боль, поднял искаженное от страдания и ненависти лицо и посмотрел в сторону немецких цепей. Он снова спокойно прицелился, но затем бессильно склонился над пулеметом. Рука его продолжала судорожно давить на гашетку, и огонь бушевал еще сильнее. Цепи немцев дрогнули, словно от резкого порыва ветра, и снова залегли…