Аурел Михале - Тревожные ночи

Тогда, именно тогда справа на них обрушился уничтожающий огонь. Он прозвучал как рев волн и рокот бури. Наконец наши начали атаку из леса! Гитлеровцы растерялись; их цепи пришли в замешательство, начали редеть и дробиться, стали отползать назад. Начавшаяся из леса атака охватила их ужасом неизбежной смерти.

Пулемет Гриши стучал до последнего патрона. Потом замолчал навсегда. Я посмотрел на Гришу и увидел, как его рука медленно сползла с гашетки. Я испугался, переполз к нему на другую сторону пулемета и, повернув его лицом вверх, крикнул слабым голосом:

— Гриша!

Но было поздно. Рука Гриши безжизненно ударилась о землю. Я вопросительно посмотрел на солдат, нагнувшихся над нами, и понял по их лицам, что Гриши больше нет. Я заплакал и, со стоном упав на Гришу, обхватил его за шею.

— Гриша!.. Григорий Петрович!

Внизу наши и советские солдаты дрались с немцами, оттесняя их все дальше на дно ложбины. Шум боя удалялся, постепенно кругом установилась тишина, и землю объял свет восходящего солнца. Снова послышался неумолчный плеск вод Муреша и шум дубравы. Солнечный луч робко затрепетал на лбу Гриши, словно желая согнать хмурое выражение, застывшее на его лице. И ветер легко, словно лаская, шевелил его волосы…

Там, на гребне, мы вырыли Грише могилу. У его изголовья я воткнул в землю карабин, вниз дулом. На гладком прикладе я прикрепил красную звездочку, которую он мне прислал во время боя, и четко вывел карандашом: «Григорий Петрович Белушкин».

Вот почему, друзья, каждый раз, когда мне доводится бывать в поле и, как сейчас, лежать на земле, вдыхая аромат созревающих хлебов, слушая стрекот кузнечиков и пение перепелов под шепот раскачивающихся колосьев, всем своим существом ощущая горячее дыхание нашей земли, безгранично радуясь свободной жизни, которую мы строим, я с бесконечной грустью и болью, с глубокой признательностью вспоминаю о моем друге Грише.

Мы осторожно пробирались через лес к опушке, обходя тропинки. Впереди, опасливо ступая, шел капрал Бижа с одним бойцом. А мы, то есть сержант Петре Дрэгэницэ, я и Ион Самоилэ, настороженные, с винтовками в руках, следовали за ними шагах в пятидесяти. Поздние октябрьские сумерки медленно спускались на лес, но верхушки деревьев еще пылали. Их медные, словно отяжелевшие от лучей заходящего солнца, листья с легким шорохом отделялись от ветвей и, сверкающие, падали в темноту. Глубокая тишина сопровождала нас, словно сообщница, заинтересованная, как и мы, в успешном выполнении задания. Время от времени идущие впереди на мгновение останавливались, подозрительно прислушиваясь к шуму леса. Тогда и мы застывали за стволами деревьев. В эти мгновения безмолвие глухого леса ощущалось еще сильней, а вместе с тем нарастал и наш страх. Когда передние трогались с места, мы со вздохом облегчения выходили из-за деревьев и следовали за ними.

Уже завечерело, когда мы достигли опушки. Высокие, редкие, с еще пышной листвой деревья погружены были в тень. Над их вершинами словно парила черная, все более сгущающаяся тьма. Впереди за опушкой простирались кукурузные поля с засохшими стеблями и голая пашня с выжженным жнивьем. По другую их сторону смутно виднелись дома и сады какого-то селения. Наш сержант Дрэгэницэ, человек медлительный и задумчивый, стоял некоторое время молча, пристально вглядываясь в неясные очертания села. Он был явно растерян. Потом, недовольно хмыкнув, приказал Биже влезть на дерево.

— Что видишь? — спросил он его.

— Ничего, — пробормотал тот. — Кукуруза… деревья… Дома…

— А реки не видишь?

— Нет… не видно…

Но река, мы знали, должна была там быть. Ведь целью нашей разведки был мост именно через эту реку, через Сомешул Рече, у села Джилэу.

Мы двинулись гуськом через кукурузные поля и, пересекая межу за межой, подошли к селу. Дальше, к краю поля, Бижа пополз один и, добравшись до него, лег, растянувшись между кочками. Мы притаились среди кукурузных стеблей с винтовками на коленях, не сводя с него глаз. Некоторое время спустя Бижа сделал нам знак рукой, и мы один за другим подтянулись к нему. Так, лежа в засаде, мы стали наблюдать за селом. Оно начиналось в нескольких сотнях шагов от нас. Есть там немцы или нет — вот что требовалось нам выяснить прежде всего. Но село лежало перед нами в тени неподвижное и загадочное, словно расплющенное темнотой. Не слышно было ни малейшего шума, не светилось ни единое оконце. Село казалось вымершим.