Аурел Михале - Тревожные ночи

Сдвинув на затылок берет, чтобы он не сваливался на глаза, я схватил в руку винтовку и двинулся дальше. Мучительно трудно было ползти, отталкиваясь одной левой ногой и опираясь на локти и грудь. Рана болела, словно кто-то наносил по ней удары ножом. Боль усиливалась, подбиралась выше, к туловищу, к сердцу, к мозгу. «Это только вначале… — пытался я обмануть себя. — Когда я согреюсь, она пройдет. Я больше не буду ее чувствовать». И, стиснув зубы, я полз и полз по берегу, пока не достиг плотины. Дальше я двигаться не мог и снова лег на винтовку. Я вконец обессилел. Ночь над водой все больше и больше редела. «Скоро будет совсем светло, я немцы захватят меня здесь… Нет, не дамся им в руки… буду защищаться… только если мертвым возьмут… Пока есть у меня гранаты и патроны, пока есть руки, штык, зубы, которыми можно кусаться, не дамся им…»

И как раз в это мгновение прибрежная роща снова загудела от выстрелов. Стреляли сзади, как будто с того самого места, где лежали распростертые на земле Бижа. Дрэгэницэ и другие.

«Кто знает? — подумал я. — Не вышли ли немцы из укрытий, чтобы разыскать нас?» Я собрал последние силы и снова пополз к тропинке, спускавшейся к плотине. Влажная от росы, она вилась по ракитнику к молодому лесочку. У меня начинала кружиться голова, как только я приподымался, чтобы измерить ее глазами. «Я должен во что бы то ни стало добраться до лесочка, — подгонял я себя. — Там я смогу легче защититься от немцев».

Тишину прибрежной рощи снова нарушил выстрел. Одиночный. Но прозвучал он так близко и громко, что меня снова пронизал страх.

«Нет, нет, не удастся вам захватить меня», — мысленно грозил я немцам, поднимаясь вверх по тропке. Я полз, скрипя от боли зубами, стеная, мучаясь. Я полз, натянутый как струна, пригнув к груди голову, глубоко погружая пальцы в гравий. Протащившись так шагов пятнадцать, я задохнулся… Пришлось остановиться. Боль одолевала меня. Раскаленное острие ножа все глубже вонзалось в голень. Голову сжимал огненный обруч. «Мне нельзя поддаваться», — убеждал я себя, борясь, чтобы не потерять сознание… В ракитнике прозвучал еще один выстрел. «Они приближаются», — заключил я по звучности эха.

Ночь все более и более светлела, занималась заря. До лесочка оставалась какая-нибудь сотня шагов. Я снял берет, вытер им пот с лица и, свернув трубкой, засунул в рот, чтобы не завыть от боли. И снова пополз вверх. Остановился до лесочка всего один раз, чтобы перебросить сумку с гранатами через левое плечо. Но не удержался и, полетев кубарем с тропки, упал в молодой кустарник. Я так ослабел, что не в силах был шелохнуться. «Дождусь их здесь», — решил я, имея в виду немцев. Почему-то я был уверен, что они обязательно появятся, как только я попытаюсь приблизиться к лесу.

«А что, если они не придут? — вдруг спросил я себя с испугом. — Нет, придут, обязательно придут. — Я не мог себе представить иной возможности. — Не подыхать же мне здесь, как какому-то зверюге!..» Самое печальное заключалось в том, что никто из нашего дозора не спасся. Хоть бы одному удалось вернуться в батальон! Доставить сведения о немцах в Джилэу и о мосте… «Ну, погоди же, Мартон, — прошипел я сквозь стиснутые зубы. — Поплатишься!.. Кто-нибудь да отомстит за нас!..»

На мягкой лиственной подстилке боль на время оставила меня. Пропитанная кровью обмотка снизу затвердела, нога стала, как бревно. Она совсем онемела. Я ощущал в ней лишь нервный зуд. Но так продолжалось только пока я лежал неподвижно. Стоило мне коснуться раненой ногой земли, как снова пронзила меня жгучая боль, будто я дотронулся до расплавленного олова. Боль шла от кости, от раздробленной коленной чашечки.

«А может, меня ранили пулей «дум-дум», — мелькнула страшная мысль: я вспомнил, что немцы стреляли иногда такими пулями. И в этот самый момент я услышал шелест в прибрежной роще у края лесочка. Я положил сумку с гранатами рядом и. прижавшись грудью к земле, стал наводить винтовку. Роща, словно рассеченная тропкой, заколыхалась передо мной, и на краю леса неожиданно показался человек. Это был Мартон Хорват. Палец задрожал у меня на курке. Я старался справиться с волнением, не спуская глаз с конца тропки… Мартон Хорват сначала тревожно оглянулся назад, потом, воткнув в землю вилы, долго стоял, глубоко дыша, будто освобождая грудь от тяжести. Затем опустился на землю рядом с вилами. Утренние лучи падали прямо на опушку, и я мог, таким образом, отчетливо видеть, как, засучив рукав своей фуфайки, он поднес окровавленную руку ко рту. Закрыв глаза и кривясь от боли, он высосал из раны кровь, оторвал полосу холста от подола рубахи и крепко обвязал руку. Затянул узел зубами и снова опустил рукав фуфайки. Потом поднялся и постоял некоторое время, устремив глаза на прибрежную рощу. Тут снова раздалось несколько выстрелов. Они прозвучали еще ближе. Мартон Хорват пробормотал что-то по-венгерски, очевидно ругательство, и схватил вилы, чтобы двинуться в путь…