Аурел Михале - Тревожные ночи

— Неприятность, сынок, — пробормотал он. — Немцы вернулись.

Я молча вылез из-под стрехи и растянулся на одеяле. Мартон Хорват стал как будто еще угрюмей, поглощенный своими невеселыми мыслями, которые он явно хотел скрыть от меня, но которые именно потому внушали мне тем большее беспокойство. «Он рискует ради меня жизнью, — подумал я с благодарностью. — Если немцы узнают про меня, они его расстреляют». Но я не успел высказать ему свою признательность, потому что он сразу же принялся за дело. Налил теплой воды в миску, накапал туда креолину и, опустившись возле меня на колени, стал осторожно снимать с ноги испачканную кровью и землей обмотку. Чтобы отвлечь меня от боли, он принялся рассказывать про креолин — что он хранился у него с весны, когда его лошадь напоролась на гвоздь. Время от времени он поглядывал на меня и, когда видел, что я кривлюсь от боли, переставал разбинтовывать ногу. Я взял берет и прикрыл им лицо. Мартон знал, что ему надо спешить. Сняв обмотку, он отрезал ножницами одну штанину ниже колена. Но когда он дошел до пропитанных кровью, прилипших к ране кальсон, ему пришлось отрывать их кусок за куском. Покончив с этим, он долго промывал рану водой с креолином. Когда боль становилась нестерпимой, я метался по постели, обливаясь холодным потом, обмирая и оживая по нескольку раз.

— Пока не дойду до здорового мяса, не отпущу тебя, — прошептал Мартон. — Иначе потеряешь ногу.

Я не выдержал и снова потерял сознание… Когда я очнулся, то почувствовал на своем лбу тяжелую, жесткую, прохладную руку Мартона. Весь чердак был пропитан запахом креолина. Свет тяжело давил на веки — чтобы увеличить приток свежего воздуха, дяденька Мартон приподнял еще несколько черепиц. Боли я больше не чувствовал, но нога все еще была тяжелой — она распухла и одеревенела, я не мог ее согнуть. Мартон Хорват крепко забинтовал ее и привязал к ней доску. «Что бы я делал, если бы не наткнулся на него в лесу? — подумал я с благодарностью, глядя на него горячим взором, со слезами на глазах. — Околел бы как собака!» Но я видел, что Мартон так был погружен в свои мысли, что ничего не заметил. Я вспомнил о его положении, и мною снова овладел страх.

— Разреши мне остаться у тебя до ночи, дяденька Мартон, — попросил я его.

Мартон вздрогнул, словно отгоняя от себя тяжелые мысли, и стал отечески ласково гладить меня по лбу рукой.

— Ты дитя, сынок, — сказал он с упреком. — Куда ты пойдешь?

— Нет, дяденька Мартон, — продолжал я упрямиться, — я ведь понимаю…

— Ничего ты не понимаешь, — прервал он меня, закрывая мне рот рукой. — А почему я это сделал? — произнес он своим обычным грохочущим басом. — Потому, что не забыл, что моего Андраша Хорти послал в бой…

Мартон Хорват помолчал некоторое время, словно преодолевая воспоминания о сыне. Я нашел его руку и молча сжал ее. Эта жесткая, тяжелая рука с трудовыми мозолями крестьянина напоминала мне руку отца. Одно мгновение потребовалось, чтобы повернуться и поцеловать ее.

— Прости меня, дяденька Мартон, — произнес я немного спустя. — Я должен тебе признаться, сегодня ночью я подумал, что ты сговорился с мельником выдать нас немцам.

Мартон Хорват поднялся, возмущенный, и посмотрел на меня холодно, подозрительно.

— Глупо ты подумал, сын, — бросил он сердито.

Потом, указав на поставленную у постели миску с молоком, направился к выходу. Огорченный, я позвал его несколько раз, но он даже не взглянул на меня.

Так я снова остался один на своем ложе из конопляной пакли. Мне было жаль, что я рассердил Мартона. Весь день я промучился, упрекая себя. Но в то же время не переставал следить за движением немцев в саду. До молока я не дотронулся. Какую пользу могло оно мне принести? Больна была моя душа, не тело.

Позднее, после полудня, в самый разгар жары, я вдруг услышал испуганное тявканье собаки и немецкую речь во дворе… «Они напали на след, — подумал я с ужасом, — и пришли взять его». Снова подполз я под стреху и приподнял черепицу. Два молодых солдата, краснощеких, белокурых, со сдвинутыми на затылок касками, стояли перед домом, держа в руках гроздья фляг. Дяденька Mapтон вышел к ним с ведром и не спеша наполнил им фляги водой. Немцы давно уже скрылись за деревьями, а он все еще стоял с ведром в руке и собакой у ног…

Вскоре после этого я услышал скрип шагов по лестнице, и дяденька Мартон появился в отверстии чердака. Молчаливый и задумчивый, он сел у моего изголовья. Я увидел, что он больше не сердится на меня, и сразу успокоился. Некоторое время Мартон испытующе смотрел на меня, покручивая свои пышные черные усы. Потом спросил: