Вильхельм Муберг - Ночной гонец

Помещик — вот тот, кто ему нужен.

Укрывшись за фохтом и его холуем, стоял господин обер-майор Бартольд Клевен. Вот он, тот самый, кто лишил его всех прав.

Этого человека Сведье никогда не видел, этот человек распоряжался его жизнью, сам оставаясь невидимым, — он явился из чужих краев и распоряжался жизнью многих-многих людей, как у себя в Неметчине.

В барщинной деревне слышался жалобный визг. Но никому до него дела не было. Кольцевали борова, и он визжал. Свиней окольцовывают сразу же, как начнет оттаивать земля, пока они еще не успели изрыть ее. Теперь же, в страду, кольцевать борова было вовсе некстати.

Хлеб у брендебольцев все еще стоял в скирдах, прел и прорастал под непрерывными дождями. Крестьяне ходили понурые и озлобленные. В краснопогодье самая пора убирать урожаи, а они — ступай на барщину в поместье. А ведь крестьянину не разорваться на два поля. Вот и идут они в вёдро убирать господский хлеб, а свой — в непогоду. Так порешил Ларс Борре, и тут уж ничего не поделать. Бог насылает дождь и на праведных, и на неправедных, и зерно гниет на нивах у праведных и у неправедных. Но своему господину и помещику крестьяне убирают хлеб, когда светит солнце. Вот как повелось! Раз утром светит солнце, так им нечего ломать себе голову да гадать, что нынче делать. На то был приказ фохта, и он один распоряжался их днями. А чему же были сами они хозяева? Им не полагалось думать, какой будет урожай у них на полях и велик ли будет доход от скотины, — за них фохт считал снопы и взвешивал масло. И даже хлеб им не принадлежал, ибо помещик по своему усмотрению определял подати. А чему же были сами они хозяева? Вольны они были с восхода до захода солнца гнуть спину на барщине, а после чуть не замертво валиться спать.

Однако брендебольцы смекнули, что за ними еще сохранилась одна вольность — вольность, с какою вол встает посреди межи и без спросу задирает хвост. Даже за крепостным крестьянином остается право в любое время, никого не спросясь, бросить работу и справить нужду. Брендебольцы придумали и название этой вольности. Отходя в сторону по нужде, они говорили, что идут прокатить фохта.

Теперь крестьянам осталась только одна свобода — катать фохта.

А в остальных своих поступках, как, впрочем, и в речах своих, они не были вольны. Языку и то хозяин нашелся. Сказать, что их принудили ходить на барщину сверх обычной повинности, значило бунтовать против законного господина и помещика. Сказать, что вольного бонда нельзя принуждать силой батрачить на помещика, означало своенравничать и крамольничать. Сказать, что наступит день, когда они снова станут вольными бондами, означало подстрекать к мятежу и усобице. Сказать, что Сведьебонд по праву защищал себя, значило одобрить бунтаря и навлечь на себя кару. Не для того им бог язык дал, чтобы они хулили власти и помещиков, поставленных над ними. Два коварных члена даны мужикам на погибель, но язык — пагубнейший из них.

И только когда они шли посидеть в сторонке на корточках, чтобы воспользоваться оставшимся им правом на эту вольность, они осмеливались говорить: «Пойду-ка прокачу фохта!» На такие слова не было запрета. За них не накажут. Ведь нельзя карать за то, что хочешь услужить человеку, которого помещик поставил над тобой. Услужливость не считается строптивостью и непокорством. Крестьяне барщинной деревни обнищали, их ободрали как липку, но тут уж они были услужливы. Тут уж им рвения было не занимать. Вскоре ни один не свершал этой вольности без того, чтобы не воскликнуть от души: «И славно же я прокатил фохта!»

В этих словах давали они волю своему чувству к человеку, который был поставлен над ними, в этих словах выражали они свою преданность господину и помещику.

Они осторожно выбирали слова и держали про себя сокровенные думы, покуда тайком не сойдутся все вместе, чтобы потолковать всем миром о своих бедах.

От обильной влаги прела в скирдах рожь. Но однажды, когда дождь лил как из ведра, по деревне пронесся жалобный визг, который шел со Сведьегорда. Сквозь шум дождя его услышала вся деревня, и кто-то грустно сказал: «Жаль, что это не Борре кричит». То был поросячий визг, а не предсмертный крик человека. В Сведьегорде кольцевали борова, который принадлежал беглому крестьянину.

В тот день крестьянам объявили, что налог на масло в нынешнем году прибавился на фунт, а на озимую рожь — на четверик. Эту прибавку велел взимать с них помещик в уплату за вину Сведье: им надлежало возместить ущерб за увечье господского батрака Лампе. В Убеторпе не было усерднее холопа, чем Лампе, но ему раздробили плечо и он целое лето не будет работать на барщине. Никто не удивился, что Клевен разгневался и потребовал соблюдать помещичьи права. И, хотя запустил топором в наемного рейтара лишь один крестьянин, надо было наказать всю деревню, чтобы другим крестьянам неповадно было поступать как он. И подати-то увеличили только для того, чтобы уберечь мужиков от судьбы Сведье.