Вильхельм Муберг - Ночной гонец

Как раз когда в усадьбе Сведьегорд кольцевали борова, староста проходил мимо, и Ларс Борре крикнул ему с пригорка, где стоял хлев, чтобы он помог загнать свинью. Борова не окольцевали вовремя, когда земля оттаивала, и он ископал все вокруг, попортил гряды с капустой. Фохту пришлось бы самому окольцовывать борова, по к нему в помощники вызвался Матс Эллинг, а тут еще староста подоспел.

Йон из Брендеболя с каждым днем становился все бледнее оттого, что привязалась к нему хвороба и еда не шла впрок. Староста ел сытно и много, но все без пользы. Изводили его черви в брюхе. Когда он ходил по нужде, из него выползали длинные белые черви, похожие на корни пырея; то были сорняки в его теле, которые пожирали за него харч; не успевал он набить брюхо, как оно было уже пустым. И размножались они сами по себе, как сорняки в поле; их выходило из него видимо-невидимо, но тут же вырастали другие, длиною с аршин, скользкие и жирные. Они кишмя кишели в его брюхе, проворные и живучие. Воровски откармливались за его счет, а сам он хирел. Он только разжевывал еду, а шла она на потребу другим тварям. Ел он теперь не для себя, а чтобы напитать червей в утробе. И потому бледнел и сдавал в теле.

Но Йон с готовностью поспешил на подмогу фохту, и стали загонять борова на пригорке. Фохт и Матс гнали свинью каждый со своей стороны, а староста встал с третьей.

С трех сторон шли они на свинью, и она все сужала и сужала круги. Фохт старался подманить борова, по провести его было нелегко: бывший боров Сведьебонда оказался упрямой скотиной.

Внезапно боров бросился в сторону старосты, норовя проскочить меж расставленных ног.

— Держи! — заорал фохт.

Староста ухватил свинью за неуклюжие вислые уши, но удержать не сумел; в тот самый миг он оступился и выпустил борова.

— У тебя что, руки дырявые, Стонге? — рявкнул фохт.

Борре и Матс погнались за боровом. А Йон Стонге остался стоять у хлева на пригорке. Он изменился в лице.

Пытаясь задержать борова, он провалился одной ногой в рытвину. Староста знал это место возле камня, в двух саженях от угла хлева. Тут он сам вырыл яму, а потом забросал ее землей. Теперь яма снова была разрыта; у ее края на земле валялась доска длиной в три четверти с пятнами крови на одном конце. Оттого и замер на пригорке староста с вытаращенными глазами, бледный как смерть.

И все это натворил неокольцованный боров, бегая по пригорку и роясь в земле. Боров, бывшая животина Сведьебонда, своим рылом исковырял землю и раскопал яму, которую староста засыпал землей. Может, боров искал воду — здесь бьют подземные ключи, а свиньи любят валяться в мокряди.

Там снова на виду лежал штафет, там рдела окровавленная доска, там всходил знак утренней звезды, зовущий властно и призывно: «Долой барщину! Разделаемся с помещиками! Добудем себе свободу!». Тот, кто видел вырезанный на доске гвоздырь, понимал, что это за доска, — запретный штафет, который давно разыскивал ленсман.

Кто же прятал штафет заговорщиков на пригорке в Брендеболе?

Если бы фохт не погнался за боровом, он спросил бы старосту, чего это тот остолбенел с выпученными глазами и трясущимися коленками. Тогда бы он, пожалуй, увидел, что староста нашел доску со знаком гвоздыря: «Разделаемся с помещиками!»

Боров откопал спешное призывное послание свободы. Выпущенный на двор неокольцованный боров исковырял и разрыл талую землю.

Вот Ларс Борре и Матс Эллинг поймали его у ворот хлева, и староста заторопился к ним. Но шел он, не чуя под собой ног, словно они у него отморожены. Теперь штафет, хочешь не хочешь, пролежит на свету до вечера.

Староста и Матс изо всех сил старались удержать борова, а фохт его кольцевал. Боров завизжал, когда шило впилось ему в пятачок, и жалобный визг пронесся по деревне. Но свиней надо кольцевать, иначе они изроют все вокруг.

— Стонге! — внезапно спросил фохт. — А не пожаловал ли к тебе намедни ночной гость из леса?

Старосту будто кипятком ошпарили.

— Из леса? Нет…

— Ты не впускал к себе в дом этого скотину Сведье?

— С той поры, как он ушел в лес, в моем доме ноги его не было.

— А не подходил ли он к крыльцу?

— Мы дома сидели и про то не ведаем.

А они так и дрожали, руки старосты, вцепившиеся в уши борова. Фохт едва заметно ухмылялся, обнажая черные щербатые зубы. Может, и на этот раз удастся добром смирить старосту? Фохту было любо кончать дело миром.

Борову проткнули пятачок насквозь, на сапоги фохта капала кровь. Тут фохт повернулся к Матсу и рассказал побасенку о премудром мужике, который как-то решил ехать верхом сразу на двух лошадях, чтобы помехи не было. Одна из лошадей была чистый ангел, другая сущий бес. Но больше уж ездоку никогда не пришлось нестись вскачь на лошадях. Лошади не терпели друг друга и понеслись галопом в разные стороны, разорвав пополам горемычного мужика. И скакали они каждая со своей половиной растерзанного тела, и одна его половина попала в рай, другая — в пекло.