Валерий Есенков - Отпуск

Ему была понятна эта смущенная скромность. За эту смущенную скромность он любил Тургенева ещё больше, потому что она шла не от светского воспитания, а от светлого начала в душе, да и знал он уже, что истинный художник вечно видит в своих творениях одни недостатки, а лучше бы заново всё написать. Он и сам постоянно нуждался в добром, ободряющем слове и, положив руку Тургеневу на плечо, сказал улыбаясь:

– Полно, Тургенев, полно вам! Это ваша лучшая книга.

Иван Сергеевич, сутулясь, мотал отрицательно головой, видно, стесняясь показывать потемневшее, должно быть, залитое густым румянцем лицо, доверчиво, жалобно взглянул на него из-под мягких крыльев упавших на лоб волос и пожаловался с тоской:

– Может быть, однако же стоит… перечесть настоящего мастера, у которого кисть свободно и быстро ходила в руке, чтобы понять… какой наш брат маленький, маленький человечек…

Он понял, что ошибался, считая, будто Тургенев именно его относил к талантам средней руки, чтобы выделить себя самого на особое, высшее место. Он видел теперь, что Тургенев самым искренним образом причислял себя к малым талантам. Открытие взбодрило его. Рыцарское великодушие, свойственное ему, прорвалось сквозь не достойные его подозрения. Он весело возразил, с нежностью притянув к себе Тургенева за плечо:

– Ну, таких мастеров, чтобы кисть свободно и быстро ходила в руке, по-моему, не бывает нигде, и не вам завидовать им, вы сами прекрасный, подлинный мастер…

Но какое-то смутное чувство давней обиды помешало ему. Искренние слова о прекрасном и подлинном мастере вызвали необъяснимую, точно слепую неловкость. Расточая Тургеневу похвалы, в неподдельности, в истинности которых он сомневаться не мог, он точно бы ставил себя в досадное положение не равного, а только второго, не мастера, но подмастерья. Он выпустил Тургенева из дружеского полуобъятия, зачем-то встал перед ним и со странной поспешностью уточнил:

– Да, вы истинный мастер миниатюры, как бывают мастера широких картин…

Иван Сергеевич понуро сидел перед ним и продолжал взволнованно отбиваться:

– Нет уж, увольте, какой же я мастер?..

Угадывая смятение в этой понурости, в нерешительных, вялых словах, то смятение, которое постоянно терзало его самого, он почувствовал, что в этот момент Тургенев был беззащитен, беспомощен перед ним. Такое положение изумляло, волновало его. Он торопливо искал хороших, честных слов ободрения, и эти живые слова уже подворачивались ему на язык, однако в душе его всё настойчивей поднималось желание одним разом и навсегда разделить их слишком тесно прилегавшие одно к другому владения. Непобедимая потребность поставить каждого на свое, точно и ясно определенное место теснило его. Он должен был показать и Тургеневу и, разумеется, себе самому, что он тоже мастер, пусть с такой неудачной, с такой трудной судьбой. Недавние опасения разом вылетели из его головы. Второй замысел, о котором он едва заикнулся и тотчас поспешил утаить, развернулся перед ним грандиозно и глубоко, ошеломляя, восхищая, возвышая его. Таким замыслом он имел полное право гордиться, и слова ободрения до языка не дошли, провалившись куда-то, так что он тотчас о них позабыл. Он вскинул голову и заговорил о своем:

– Роман мой будет огромен, моя рама будет иной. Миниатюрой всего этого не охватить. Моей рамой я сделаю Волгу. С высоты обрыва мой герой увидит волжский простор, как я его видел в детские годы. Он всё позабудет и замрет неподвижно, в те задумчивые годы воззрясь, глядя, как по заволжским лугам они раскинулись бесконечным, бескрайним разливом. Обрыв сверху вниз порос запущенным садом. Его склоны покрыты диким кустарником. Сквозь кустарник вьется едва приметная, заброшенная тропа. Тропа приводит к полусгнившей беседке. Крыльцо от беседки уже отделилось, ступени рассохлись, просел пол, доски провалились и шевелятся под ногами. Крыша, поросшая мхом. Стол, покривившийся набок. Две скамейки, когда-то зеленого цвета. Оттуда-то, снизу, раздаются призывные выстрелы. Выстрелы, выстрелы, это надо особо заметить. От выстрелов станет прятаться и всё же уйдет на их мрачный призыв моя светлая, моя чистая героиня. Сильная. Страстная. Неукротимая. В той ветхой беседке она встретится с бунтарем, затем, следом за ним, поедет в Сибирь…

Иван Сергеевич, отбрасывая непокорные пряди рукой, шмыгнув большим львиным носом, недоверчиво переспросил:

– С бунтарем? Это – у вас?

Сложив на груди дрожащие от возбуждения руки, глядя сверху вниз на Тургенева, громада которого смутно вырисовывалась перед ним на диване, он с легкой усмешкой тоже спросил: